Чтение онлайн

— Ах?

— Да. Вот видите, требуется узнать и доказать, где был убит и захоронен пресловутый Куссам, шериф Мекки.

Видя, что она слушает очень внимательно, Вяткин стал забавлять ее дальше.

— Есть позади царственной гробницы Тимура невзрачный по виду, но прелестный своей внутренней росписью мавзолей Ак-Сарай. Говорят, что, опасаясь смут, воровства и ограбления могил, Тимура, сразу после его смерти, похоронили именно в нем, поскольку Гур-Эмир к тому времени еще не был готов принять царственные останки. Многие говорят, что до сих пор кости Тамерлана покоятся именно там. А так ли это? — покажет время. Но одной человеческой жизни для разгадки всех загадок нашего города, пожалуй, не хватит.

— Я очень-очень рада, что повстречала вас, — она протянула руку, — однако мне пора.

Дома Вяткин думал: «Она хорошо воспитана и отлично умеет слушать. Дар, которым наделены редкие женщины». — «В Самарканде это самый интересный человек, — решила эта женщина. — Мне он хотел показаться таким, я заметила. Это мне нравится!»

С приездом синеглазой Буйджан, внучки Датхо, в доме Абу-Саида Магзума поселилась радость. Художник прекрасно себя чувствовал, болезнь, казалось, навсегда отступила. Он посвежел, много работал, был весел и охотно приглашал к себе друзей.

Буйджан была щедра к дочери Абу-Саида, своей падчерице. Одарила его отца и друзей, задарила своего супруга красивыми одеждами, поставила сундук приданого для его дочери. В доме хозяйничала мать Буйджан, властная киргизка, бывшая жена Камчибека, дочь Наукатского манапа. Дом их помещался стенка к стенке с домом Таджиддина-хакима. Это было очень удобно, потому что женщины были под надежной охраной. Мать Буйджан сразу распорядилась перевезти из музея их сундуки с имуществом, и только один из них, с рукописями Датхо, отвезли в дом ее зятя, в квартал ювелиров.

Абу-Саид Магзум был счастлив. Он даже не замечал странностей в поведении жены. Она, например, наотрез отказалась закрывать лицо и, по обычаю горянок, ходила без паранджи. Вместо элечеке замужней женщины-киргизки она носила изящную, из цветной парчи, островерхую меховую шапочку. Это еще больше усиливало ее сходство с бабкой, красавицей Курбанджан Датхо.

В первое время после приезда Буйджан очень полюбила лавку Абу-Саида на базаре. Она подолгу сидела возле мужа, глядя, как он широким каламом выводит гибкие буквы на дереве или бумаге. Базар развлекал ее. Но мать, строгая и суровая, ругала ее неприличными словами и запрещала такое поведение. С переездом в новый дом, который купили в квартале Ходжа-Ахрар, молодая женщина вообще перестала бывать в лавке. Как-то погрустнела, не хотела наряжаться.

Много времени проводила за ткацким станком. Любила без дела сидеть в саду, под колючей алычой, немного напоминавшей ей природу горного края. Грызла горькие, еще незрелые ягоды алычи и уныло перебирала струны подаренного ей бабкою кашгарского рубаба, обтянутого золоченой змеиной кожей.

Синие глаза мечтательно устремлялись к синим снеговым горам Агалыка, окаймлявшим Зеравшанскую долину.

Буйджан грезила поездкой на Алай. Упрашивала мужа повезти ее в родные места. Но как Абу-Саид ни любил жену, ехать с нею в зимнюю пору в памирские холода он не мог. Да и вообще любовь художника к Буйджан была какой-то высокой, нематериальной. Он любовался ею как картиной и относился к ней как к ребенку. Но сделать ее счастливой? Он даже думать не мог об этом. Не понимал, что эта прелестная женщина имеет душу и может быть счастливой или несчастной.

Он много работал, и все, что писал в это время, было превосходно. Работа приносила ему радость и радовала всех, кто был причастен к его творчеству. Заработки Абу-Саида тоже были не такими уж плохими. Он выполнял большой заказ для Эрмитажа, нескольких дорогих, золотом писанных кытъа для Афганистана. Ожидал своей очереди заказ петербургской мечети, но мечеть еще не была достроена и художник не спешил.

Буйджан стала капризничать. То она просила увезти ее в горы, то хотела, как прежде, посидеть в лавке Абу-Саида. То принималась что-то кроить в подарок дочери своего мужа, то накупала шелка, канители, бисера и начинала вышивать для Абу-Саида тюбетейку. А то как-то заставила привезти обитый войлоком внутри кожаный сундук, в котором раньше были сложены рукописи Датхо. Сундук привезли, и Буйджан целый день сушила его, переворачивая на солнце, обметала веником и терла тряпкой.

Документы, когда-то сложенные в сундуке, поместили стопками на стеллажах. Как-то Василий Лаврентьевич начал читать и просматривать сложенное. Но это оказалось интересным только для административного устройства Ферганской области, могло служить подспорьем при обложении налогами населения этой новой провинции. Разработка налоговой системы никогда не привлекала Вяткина, и подробности экономического упадка феодального Коканда его тоже глубоко не затрагивали.

Василий Лаврентьевич несколько удивился тому, что Абу-Саид Магзум выбрал для работы сундук с документами столь мало интересными, но отнес это на счет «шума соловья в его голове» и не стал расспрашивать о подробностях. Он отложил детальное знакомство с документами Датхо до времени более свободного и не возвращался к ним более.

…Вечером Абу-Саид прискакал запыхавшийся, глаза его метали молнии, он не мог говорить, стискивал на груди распахнутый халат. Василий Лаврентьевич и Лиза напоили его валерианкой, упросили выпить черный кофе. Он посидел, отдышался и обрел дар речи.

Лукавая киргизка Буйджан, красавица с синими глазами, похожая на бутон шиповника… сбежала с Таджиддином-хакимом!

— Я хочу догнать их и убить! — кричал Абу-Саид. — Вы мне друг, Василь-ака, помогите мне догнать их и убить, убить… У русских есть машина, которая передает письма на расстоянии. Пошлите такое письмо в Ош, может быть, они убежали на Алай и еще сидят в Оше!

— Надо, мой друг, хорошенько все обдумать. Ведь Буйджан не похитили? Видимо, она уехала сама.

— Наверное, сама. Понимаете, с неделю тому назад я пришел к ней. Мне сказали, что она в саду. Эта фиалка стояла возле соседнего забора и смотрела на дерево соседа. А за забором, на дереве соседа, кто-то сидел и ловко так сбивал для нее спелые розовые персики. Они падали к ногам киргизки, но она не собирала их. Она смотрела на дерево. Я рассердился и увел ее. Это был тот неверный иблис. Он соблазнил ее.

Абу-Саид плакал, кашель душил его, поднялась температура.

— А вдова Камчибека дома? Или тоже уехала с дочерью?

— Вдова здесь. Каменная женщина. Из нее ничего не выбьешь. Говорит, не знаю, куда делась Буйджан. Но сама не плачет, и не волнуется. Знает она, Василь-ака, знает, подлая…

— Абу-Саид, друг мой. Вам надо забыть киргизку. Неверные женщины не стоят ни слез, ни вздохов. Лучше давайте пойдем и посмотрим, что она оставила нам на память. Документы ждут нас, дорогой мой, наука никогда не изменит нам, она на всю жизнь наше утешение.

Они вышли.

— Я увел вас от Лизы, чтобы повести с вами мужской разговор. Скажите, мой друг, если бы Буйджан сейчас вернулась, вы согласились бы опять стать ее мужем?

— Нет. Она нужна мне только для того, чтобы убить ее.

— Так убейте ее в своей душе. И пусть она в нее никогда не возвращается.

В Музее они сняли попонку, прикрывавшую документы, и принялись раскладывать бумаги, сортируя отдельно письма Датхо, письма Худоярхана и бумаги сыновей Датхо. Казийские, вакуфные и мильковые бумаги составили особую пачку. Документы, связанные с именами тимуридов, отложили для немедленного прочтения. Их было всего четыре. Василий Лаврентьевич взял верхний свиток и принялся читать.