Чтение онлайн

«А уж и глупа, прости господи», — подумал Арендаренко.

— Проститься нам надо, Елизавета Афанасьевна, — холодно сказал генерал, шаркнул ногою, звякнул шпорами, поцеловал руку. Расстался со своею влюбленностью: — Коли так, что ж, оставайтесь в Самарканде, возле своего Васички.

Дома Елизавета Афанасьевна Васички не застала. На столе по-прежнему лежала ее записка: он еще не возвращался. Лиза достала из комода полученное ею сегодня утром письмо.

Почерк мелкий, дамский. Кто бы это мог быть? Сестрам не покажешь, Васичке — тем более. Будь что будет! А что может быть?..

Елизавета Афанасьевна раскинула карты и принялась гадать. В это время щегольская черная коляска уносила генерала Арендаренко все дальше и дальше от Самарканда.

Самарканд расположен в горном краю, и проявление стихий здесь всегда яростно. Холодные зимы заносят долину Зеравшана высокими снегами и резко сменяются восхитительными веснами с обильным цветением садов, бурными грозами радости, сказочным изобилием света и — землетрясениями. Томительно жаркие дни летом переходят в упоительную прохладу звездных ночей; осенью выжженная степь, подступая под самые пределы города, покрывается яркой зеленой травой, сады зацветают второй раз, обманутые ласковым теплом; золотые виноградные гроздья, горы дынь щедрым потоком вливаются под навесы базаров. Зеравшан уносит вороха желтой листвы тугаев и прибрежий.

Сегодня с утра небо заволокли бурые грозовые тучи. Они висели над городом, напоминая о селях в горах, обвалах, перегораживающих реки, о снесенных стенах и сорванных крышах, о смытых посевах, поваленных деревьях.

Василий Лаврентьевич задержался в Областном Правлении, добывая в военном губернаторстве достаточно крупные полотнища брезента, чтобы охранить от размывания раскоп на холме обсерватории, прикрыть его. Раздобыв брезент, он помчался к Кирше Иванову в школу просить подводу для доставки: от военного пакгауза до обсерватории путь не близкий, тяжесть эту не дотянуть на руках. К трем часам, едва успели все устроить, начался дождь.

Промокли до нитки, но главное сделано, можно перевести дыхание. Раскоп спасен! В этот день Василию Лаврентьевичу было не до красот природы, не до поэзии начинающегося дождя, не до переживаний — все поглотила забота рабочего человека, столкнувшегося со стихией.

Небо очистилось от туч, но на западе все еще угрожающе темнела их гряда, наступая на долину Золотой реки. Вышла и уже высоко поднялась полная, словно свеженачищенная, серебряная луна. Она светила с фиолетового неба по-весеннему неистово, словно Ардвисура-Анахита, богиня любви, здоровья и благополучия древних самаркандцев, простерла прозрачные крыла над возлюбленным городом. И не видела богиня с золотыми перстами, что город ее давно лежит в руинах, изображения ее затоптаны в прах, те, что молились ей, давно истлели в земле, а созданная ими красота стала достоянием сусликов и змей, прорывших здесь себе норы. Бог звезд Тиштрия зажигал на земле искры в осколках стекла, и они, как звезды, тлели холодным светом разбитых флаконов, некогда хранивших ароматы ириса и пачули, развеянные богом ветра и воздуха суровым Баем. Безрадостен ночной Афрасиаб.

— Я потерял Елену. Я потерял Лизу, потерял Лизу!..

Только тут, на холодной, освещенной луною афрасиабской дороге он впервые понял, что не может, просто не может жить без Лизы. Что у нее отличный характер, если столько лет она живет такой суровой и скудной жизнью, какая под стать разве только, пожалуй, ему, казаку и спартанцу. Что Лиза — верный друг, и кем же надо быть, чтоб не заметить этой дружбы во всем, на каждом шагу. Лиза — чудо, за которым охотится не какой-то вертопрах и мальчишка, а серьезный человек, умнейший человек в Туркестане, сам генерал Арендаренко, который, уж наверное, ценит Лизу не за одну ее красоту. Об Арендаренко говорили: «Богат и знатен Кочубей», и он свое богатство и родовитость готов предложить ей, Лизе, потому что Вяткин не в состоянии оценить сокровище, которым его наделила судьба.

Так, размышляя, шел Василий Лаврентьевич по невеселым местам, по могильным холмам некогда славного города, среди потерянного рая Согдианы.

— Если Лиза так хороша, так обязательно нужна, то как же Елена? Елена — мое божество, моя вечная Женственность! Моя мадонна! К ее стопам я готов припасть, как ее преданный паладин, как фанатичный католик.

В глубине его сознания, как всегда от этой всей непривычной романтики, хохотал и потешался иронический казак: дескать, согласится ли Елена на такую роль, не более ли ей привычна другая миссия? Но получилось как-то так, что он будто утратил свою обычную насмешливость, — от нее не становилось ни легче, ни лучше. Она больше не была спасительной.

Василий Лаврентьевич почти поравнялся с мечетью святого Хызра, когда под горою послышалось цоканье копыт по уже затвердевшей земле и стук колес. Едва он успел встать в тень обрыва, где днем сидели нищие прокаженные, как мимо него, на рысях, промчалась большая щегольская коляска. На облучке сидело двое слуг, закутанных в плащи, верх экипажа поднят, а на запятках Вяткин увидел увязанные дорожные сундуки и чемоданы.

Он мгновенно сообразил, кто в экипаже. Рванулся было следом за ним, но тут же опомнился, прикрыл руками лицо и кинулся к дому.

— Что же это? — шептал он запекшимися губами. — Я не позволю ему, я не дам, я не дам!..

Дом ярко освещен. Лиза гладит на веранде белье, оно клубится возле нее, как морская пена, усиливая ощущение света и чистоты.

Всклокоченный, задохнувшийся Василий Лаврентьевич вбежал на террасу и рухнул к ногам Лизы. Он обнял ее хрупкие колени, и она не отвела его рук. Он все знает, у них все теперь будет иначе, лучше.

Когда он родился, не было никаких знамений, ни комет, ни затмений луны и солнца; небо, чистое и ясное, встретило его глаза в глаза.

Родился Мирза Улугбек во время похода Тимура. Угрук [7] с женами и детьми находился в это время в Султании. И то ли потому, что старшего сына Шахруха и величественную его жену Гаухаршад-агу Тимур уважал больше других сыновей и невесток, то ли потому, что малыш увидел свет в непосредственной близости от некогда прославленной обсерватории Марага, для Улугбека был составлен отличный гороскоп. Мудрецы-астрономы предвещали мальчику жизнь, полную счастья и радости. Безоблачную, как небо над Султанией.

Поход продолжался, и угрук Тимура кочевал вслед за армией; в берестяной люльке на луке седла у приставленного к нему дядьки кочевал и Мирза Улугбек. Когда завывал ветер и мороз щипал щеки, дед Тимур брал к себе годовалого мальчишку. Мальчишка холодными ручонками цеплялся за бобровый мех дедовой шубы и мокрым носом приникал к теплой проседи его бороды. Тимур целовал озябшие пальчики и кричал дядьке-эмиру:

— Эй, батыр, возьми своего Улугбека! Он у тебя хитрый, как старик, лезет греться под мой малахай! Пусть терпит холод, пусть растет крепким и здоровым.

Детство прошло в веренице походов, завоеваний новых земель и государств, в пирах при дворе Тимура, приемах и празднествах. Улугбек с самой колыбели научился быть величественным и невозмутимым. Он принимал участие при встречах послов, дворцовых церемониях, оставался неизменно ровен в обращении со взрослыми и детьми, выказывал самые лучшие манеры. Ранний интерес мальчика к героической поэзии и истории, тяготение к обществу взрослых и образованных людей — таких, как врач Нефис, историки Низамуддин Шами и Абдураззак, Самарканди, Шарифуддин Али Йезди и другие, — накладывало на него определенный отпечаток зрелости суждений и изощренности ума. Мальчик и сам охотно пробовал перо, сочиняя трактаты по медицине, фикху, поэзии, пытался писать свою родословную. Тем более, что при дворе Тимура имелась знаменитая библиотека, башня книг и при ней целая академия ученых разных областей знания. Среди ученых этой академии находился и астроном, человек с грубоватыми манерами, но очень образованный и искусный в составлении гороскопов — Казы-Заде Руми…