Чтение онлайн

— Вообще-то мои предки обосновались в Ирландии году так в тысяча шестьсот пятидесятом. Задолго до того, как белый человек украл у индейцев Америку. Вы разве не считаете, что и вам следовало бы убраться к себе на родину? Наверняка считаете. Это было бы логично.

Диксон впился в него глазами. Лорд Кингскорт устремил на него мутный взгляд.

— И куда же вы поедете, колонист? Когда вернетесь на родину?

— Ваши замечания так же нелепы, как все, что вы говорите.

— Хотя бы выучите их язык. Как по мне, без этого народ по-настоящему не понять. Наверняка вы перед поездкой нахватались вершков? Профессиональная гордость как-никак. Не идти на поле боя безоружным.

Свеча отбрасывала на его лицо чернильные тени, выделяла скулы и глазницы. Диксон ничего не ответил. Он вдруг почувствовал, что и сам очень пьян. Качается. Борется с тошнотой. Боится не справиться. Кислое послевкусие виски обожгло горло. Мерридит ухмыльнулся ему, как судья, готовый вынести смертный приговор.

— Ar mhaith leat Gaelige a labhairt, а chara? Gad e do mheas ar an teanga? [43]

— И как же будет по-ирландски — голод», ваша светлость?

— Gorta. Голод. Вы даже этого не жмете?

— Суахили я тоже не знаю, но знаю, что такое жестокость.

— Я тоже, сэр. Я наблюдал ее все мое детство.

— Однако же, должен заметить, вы от этого не умерли.

— Это, значит, очередная моя вина? Что я не умер? Прикажете прибавить ее к остальным?

Стюарды обернулись на крик. По подбородку Мерридита стекала пенистая слюна. Лицо побагровело от ненависти и злости.

— Вы пьяны. И еще более жалки, чем обычно.

— Вы желаете мне смерти? Так почему бы вам не убить меня? Это было бы кстати, черт побери.

— Что вы хотите этим сказать?

— Моя мать умерла от голодного тифа, Диксон. Ваша прекрасная муза ни разу не упоминала об этом? Заразилась во время голода двадцать второго года, когда кормила наших арендаторов. И я не нуждаюсь в ваших напыщенных проповедях о жестокости.

Корабль накренился, послышался жалобный скрип, точно судно раскачивала чья-то невидимая рука. Дверь салона распахнулась и снова захлопнулась.

— Спасла жизнь многим в Голуэе. В основном арендаторам истинного ирландца, который и святую Бригитту отправил бы на панель за два шиллинга в час. Разумеется, все это не так уж важно. Ничего особенного.

— Я не хотел оскорбить вашу мать. А теперь позвольте откланяться.

— Ну что вы, не беспокойтесь. — Мерридит ногой подвинул к нему стул, но Диксон не сел. — Давайте побеседуем о литературе. Расскажите мне что-нибудь.

— Мерридит…

— Значит, действие прославленного романа теперь будет происходить в краях суахили? Великолепно. Весьма экстравагантно. Мы-то ждали, что ваш magnum opus положит конец голоду в Ирландии, а он совершенно преобразился.

Тут в салон вошел махараджа в сопровождении почтового агента Уэлсли и преподобного. Глаза их возбужденно сияли, как у неморяков, впервые попавших в шторм. Они кивнули Мерридиту, но он не ответил на приветствие. В его голосе вновь послышался гнев, точно им овладел злой дух, перед которым он был бессилен.

— Интересно, как на суахили называется развращенный фигляр. Изнеженный идиот, который болтает о книгах, тогда как другим хватает духу писать их. Который смеется над теми, кто стремится прекратить страдания других, но сам при этом не делает ни черта. Наверняка вы знаете подходящее слово.

— Мерридит, предупреждаю…

— О чем вы предупреждаете меня, мерзкий вы лицемер? Только троньте меня еще раз, и я пристрелю вас как собаку!

К ним приблизился встревоженный священник.

— Лорд Кингскорт, сэр, вы немного расстроены. Давайте я…

— Возьмите свою жалость и набожность и засуньте их в свою библейскую задницу. Вы слышали меня, сэр? Подите с глаз моих!

— Вот так герой, — сказал Диксон, когда преподобный ушел. — Отважился наброситься ка человека в два раза старше себя.

— Скажите-ка, старина, вам знакомо слово «черномазый»?

— Заткнитесь. Сию минуту. Пьяный негодяй.

— Наверняка в детстве вы не раз слышали это слово. «Иди сюда, черномазый. Маленький Грантли хочет гамбо [44] ».

— Я сказал, заткнитесь.

— На вашей семейной плантации в краях суахили было много рабов? Наверняка много. Разве они вас ничему не научили? Или бвана считал ниже своего достоинства якшаться с рабами?

— Мой дед всю жизнь выступал против рабства. Вы слышите меня?

— Неужто он продал земли, которые его предки купили благодаря труду рабов? Раздал все свое состояние детям тех, кто его заработал? Жил в нищете, чтобы облегчить совесть и обеспечить внуку-нытику возможность врать в кофейнях? Внуку, который так стыдится того, чьими деньгами отачивает свои харчи, что силится отыскать в чужих делах еще более возмутительные злодейства.

— Мерридит…

— Мой отец сражался в войнах, положивших конец рабству по всей империи. Рисковал жизнью. Дважды был ранен. Его подвигом можно гордиться.

И он не кичился этим — просто воевал, черт возьми. Моя мать спасла тысячи людей от голодной смерти. Когда ваши слуги звали вас «маленький белый масса». Напишите об этом очередной мнимый роман, старина.

— Что вы имеете в виду, черт побери, какой еще мнимый роман?

— Вы прекрасно знаете, что я имею в виду.

— Вы называете меня жуликом?

— Жулик — грубое и вульгарное американское слово. Вы просто мерзкий обманщик.

— Значит, вот как?

— А как? Если я ошибаюсь, так покажите мне его.

— Кого его?

— Ваш прославленный роман. Ваш шедевр. Или его просто-напросто нет? Как нет у вас права читать другим нравоучения о совершенных ими преступлениях — нравоучения, которыми вы прикрываете собственные грешки.

Диксон почувствовал, что старший стюард пытается оттащить его прочь от стола. Крепко, как человек, которого учили усмирять буянов. Подошли два матроса и встали у него за спиной. По их потрепанным штормовкам стекали струи дождя. Зажгли свет, и с отвычки он показался ослепительным. Отвращение во взгляде Мерридита сменилось насмешкой.