Чтение онлайн

Он послушно отхлебнул. Странный был вкус. Впрочем, травяной. Пахло лугом каким-то, вернее – опушкой. Цветы, цветы, иван-чай выше человека, а дальше – чащобы малинника. Почему-то сразу сделалось уютно, ровно в детстве на открытой веранде, где они всей семьей сидели и пили чай из самовара, с медом… Какой там был воздух!

А пожалуй, Наташка со своей Сибирью тоже в этом должна понимать. Не то что вся эта интеллигенция.

– Ты по родным местам скучаешь? – спросил он.

– Я знала, – тихо сказала она. – Вот как в воду глядела. Это волшебный чай. В нем травы… Стоит только глоток сделать – и начинаешь вспоминать детство и родные края. Иногда скучаю, Степушка…

У него просто дыхание оборвалось, такой у нее стал вдруг мягкий, родной голос.

"Кто кого клеит?!" – с изумлением подумал он.

– Так вот. Мне стало тебя очень жалко, – заговорила она, не дав ему себя перебить. И посмотрела ему в глаза. – И кулаки-то у тебя не такие уж большие… И рожа совсем не тупо богатырская. И весь ты на самом деле такой беззащитный… Знаешь, сейчас жизнь стала, как война. Я вот несколько материалов по школам делала, по тому, какое там житье-бытье – в обычных школах, в продвинутых и, наоборот, в интернатах, в школах для детей с ограничкой… Все детки такие разные, а вот в этом – уже одинаковые. Они уже иного себе и не представляют. Каждый один, сам по себе, и либо ты – либо тебя… Война без конца. Мечтают о другом, хотят чего-то совсем другого – но на деле этого другого уже не представляют. А ты как будто вырос в мирном мире, где, конечно, не рай и люди вполне с норовом, но – все, в общем, вместе, а не поврозь. И поэтому тебя очень легко все время заманивать в засаду. Понимаешь? Тебя бы в общинный мир снова – цены бы тебе не было.

– А у тебя был общинный мир? – спросил он тихо.

– Да, – коротко ответила она. – Более чем.

– А что это?

Она задумалась, глядя куда-то в сторону. Сосредотачиваясь, подыскивая, видимо, слова поточней, глубоко втянула воздух носом и, давая легким простор для вдоха, на несколько мгновений выпрямила спину так, что упругая грудь ее будто коротким горячим ударом в низ живота ударила Корхового.

– Лебедь, рак и щука могли бы отлично сотрудничать, если бы делали какое-то общее дело, – сказала она. – Каждый живет там, где не могут жить остальные двое, и способен на то, чего опять же не могут остальные. Идеальное сотрудничество. Но это только если все трое друг другу очень доверяют. Вдали друг от друга, не видя, не в силах контролировать – всегда знают, что остальные все равно делают это общее. Значит, все трое должны быть чем-то по-настоящему, всей душой увлечены. Только так разные могут искренне делать что-то одно. А у нас теперь даже представления об общем деле нет, все мечты о единстве сводятся к тому, чтобы под общий хомут всех поставить. И поэтому, натурально, все только и норовят из-под хомута сбежать – и остаться в одиночестве. Общинный мир – это там, где не общий хомут, а общее дело.

– Никому не дано повернуть вспять колесо истории, – с отвратительной ему самому иронией сказал Корховой.

– Да, – грустно сказала Наташка. – Но иногда очень хочется.

– Луддиты вот в свое время машины ломали – думали, все зло от них…

– Ну да. А русские богатыри по пьянке демократов бьют – думают, все зло от них.

Его аж скрючило от стыда.

– Ну вот же как ты все вывернула!

– А потому что обидно за тебя. Ты же истреплешься по мелким бессмысленным дракам… Которые нужны не столько тебе, сколько тем, на кого ты кидаешься. Обидно. Грустно. Хочется уберечь.

– Наташка, – потрясенно сказал он, малость обдумав ее слова. – Так ты что же? Про меня думаешь, что ли?

– Бывает, – просто сказала она. – А теперь даже опасаться начала. Если бабе мужик интересен, симпатичен, а потом его плюс к тому еще и жалко становится – тревожный сигнал. – Помолчала. – Можно влюбиться до зеленых соплей, а мне это совсем не с руки.

Тут уж он вообще слегка онемел. Только схватился за свою чашку без ручки – пиалу, вот! – и отхлебнул.

И опять запахло детством. Теплым и незлобным. С гудением пчел, с мирным запахом цветущей картошки, со скрипучим колодезем…

– А… – у него голос дрогнул. – А почему это тебе не с руки? Если бы…

Он попытался ухмыльнуться с лихостью опытного сердцееда, но получилось худо, Наташка ему слишком нравилась, чтобы ему и впрямь легко балагурилось; и только фраза, раз уж запал успел взорваться, полетела неудержимо:

– Если б ты влюбилась в меня до зеленых соплей, я бы не возражал.

– Да я знаю, Степушка, – почти пренебрежительно ответила она. Оглядела его каким-то новым, пробующим взглядом. Чуть усмехнулась. – Степка-растрепка… Причесать тебя, что ли?

– Нет, ты объясни, – чуть хрипло сказал он. – Почему это не с руки?

Раз уж пошел решительный такой разговор – не Корхового в том, увы, заслуга, не он вырулил, а она, ну и ладно, – надо было разъяснить тему раз и навсегда.

– Налить еще чаю?

Он набычился.

– Нет.

Она встала.

– Хочешь, музыку послушаем?

Он не сразу сообразил, что ответить. Слишком внезапным был переход от интимного к светскому. Откашлялся, стараясь поскорее справиться с накатившим возбуждением и овладеть собой.

В чем разница между обладанием и самообладанием? После самообладания поговорить не с кем.

– Н-ну давай! – залихватски поддержал он нелепую идею. – Моцарта или Сальери?

Она усмехнулась, мимолетно оценив его юмор. Проходя мимо, пренебрежительно повела плечом.

– Да ну ее, эту Европень.

Он встал и, ловя себя на том, что, в который уже раз послушно семеня за Наташкой, напоминает, наверное, водевильного лоха, опять поплелся за нею вслед. Пришли снова в комнату. Наташка легким пролетом руки показала ему, в какое кресло сесть (а то бы он сам не догадался – не так уж много, прямо скажем, в комнате насчитывалось посадочных мест!), и с сухим треском вывалила перед ним на журнальный столик с десяток дисков. Ну, следовало ожидать. "Акупунктура разума", "Китайская флейта", "Бамбук на ветру", "Чайный дзен"… А вот и вовсе "Гу юнь" какой-то…

– Ты сто, – проговорил он тонким противным голоском, – китайская сипиона по клитьке Маленькое лисовое зёлнысыко?

– Угу, – сказала она. – И перуанская, – она сняла с полки и показала ему несколько дисков со слегка варьирующимися изображениями на обложках: вдали – длинные заснеженные хребты под пронзительно-синим небом, поближе – странные ступенчатые пирамиды. На дисках было написано "Музыка Анд – 1", "Музыка Анд – 2"… Корховой уважительно поднял брови. Наташка убрала андские диски и показала ему еще пару – с пустынями и верблюдами один, с пустыней и без верблюдов другой – только барханы, барханы, барханы без конца… – И иранская, разумеется. Два года назад товарищ аятолла Хоменюк наградил меня за беспорочную службу именным хиджабом с золотыми детонаторами. – Она повернулась и задумчиво перетасовала диски в ладонях. – Вот этот мы и поставим… Обожаю этномузыку. Ты кури, если хочешь, я же знаю, у тебя вон пачка сигарет в кармане топорщится. Я чего-нибудь под пепелку придумаю.

– Я курю, только когда пью, – сказал он честно.

– Смотри, сколько сразу пользы появится, если ты перестанешь пить, – сказала она.

– Да я ж не алконавт, я просто широкая натура.

– Какая у тебя натура, можешь мне теперь не рассказывать – сама насмотрелась, пока ехали.

– Чего? – опасливо спросил он, в сущности, совершенно не желая, чтобы она ответила. – Хорош был?

– Змей Горыныч.

– Это как? Огнем дышал?

– Огнем, водой, медными трубами… Всем, что было. Хорошо, у меня пакет в кармане случился – успела подставить…

Хоть сквозь землю провались – а ничего уже не поправишь. И Корховой просто смолчал, сгорбившись в кресле. Но Наташка и не ждала ответа. Опять положила ногу на ногу. Ох…

Проигрыватель заныл.

– Слушай.

Не то мужской, не то женский протяжный голос вывел какое-то "Расул улла иль алла", или как-то этак – и буквально через пару минут Корховой понял, что ему – нравится. То есть – даже не то слово… Он совсем такого не ожидал, приготовился просто поскучать, коль уж взбрела женщине в голову блажь… Корховой никогда не видел песка больше, нежели в песчаном карьере, что в двух километрах от деревни, и даже там по застарелым склонам росли зеленые, полные влаги кусты, а внизу стояли теплые лужи, в которых они, огольцы, с визгом купались да ловили головастиков. Но знакомая всем смертным тоска, на сей раз обернувшись вроде бы предельно чужим напевом, настигла его и проколола насквозь, и Корховой вдруг ощутил себя кораблем пустыни, мерно бредущим от оазиса к оазису, от колодца к колодцу сквозь ослепительное мертвое марево без конца и края, и под ороговевшими копытами – каленый песок, обжигающий, как вулканическая лава, и сыпучий, как день за днем. Да это же не пустыня, это жизнь, понял он.