Чтение онлайн

Журанков ощутимо растерялся и не ответил. Она подождала немного, но, ничего не дождавшись, опять спросила как бы про себя:

– Почему же он мне не позвонил?

Сразу поняв, о чем речь, Журанков ответил:

– Он мне сказал, что звонил тебе, как только вернулся в общагу и понял, что ты его не дождалась. Но у тебя телефон был выключен.

– Странно, – сказала она. Сунулась в сумочку и, точно конфету из бонбоньерки, двумя пальчиками вынула изящную, серебристо сверкающую игрушку телефона. Мимолетно всмотрелась. – Действительно, – с удивлением проговорила она, отпустив телефон упасть обратно. – Зачем бы мне его выключать?

– Может, ты боялась, что я, раз ты прилетела, буду тебе названивать? – спросил Журанков.

Она улыбнулась.

– Костя, не сходи с ума, – сказала она так запросто и так душевно, будто они и не расставались никогда. – У тебя преувеличенное мнение о моем нежелании с тобой общаться. Не понимаю, откуда.

Она сделала еще шаг вперед. Он отступил еще на шаг.

– По-моему, я никогда не давала поводов к тому, чтобы ты так дичился. В конце концов, мы прожили вместе столько лет, и я тебя любила… Очень любила, – мягко и будто что-то обещая повторила она. – У нас сын… Когда мы с Вовкой по телефону разговаривали, он очень хорошо и уважительно о тебе отзывался.

Этого Журанков не ожидал; он был уверен, что сын к нему настроен скептически. Молодой и крепкий парень, полный сил и уверенности, просто не мог не относиться к нему более или менее пренебрежительно, для Журанкова это была аксиома. От ее слов он расцвел тихой, несмело счастливой улыбкой.

– Правда? – спросил он.

– Да-да. Правда. Мне, ей-ей, любопытно, как вы общаетесь… Он меня ждет, ты сказал? Хочешь, пойдем сейчас к нему вместе?

Он ушам своим поверить не мог. На его лице проступило нерешительное, недоверчивое изумление.

– Я был бы рад… – пробормотал он. Осекся. – Но я ж ему тут, наверное, и так надоел. А по тебе он соскучился, я знаю. Катя, – он просиял, – можно же ему позвонить! Давай его самого спросим?

В спину и в затылок ему дунул легкий порыв ветра – и по внезапно и разительно переменившемуся лицу Катерины Журанков понял, что сзади произошло нечто из ряда вон выходящее. Он резко обернулся. Дверь в кабинет была невозвратно распахнута настежь, а на пороге в позе пай-девочки, в позе душой и телом преданной и на все готовой ученицы стояла пунцовая Наташка, одетая лишь в небрежно накинутую и застегнутую на одну, самую нижнюю пуговицу рубаху Журанкова.

Эта древняя, светящаяся на локтях и лопатках рубаха, в которой Журанков еще в "Сапфир" ходил, висела на спинке стула перед рабочим столом. Встречая Наташку, Журанков переоделся из любимой в более приличную, поновее и поярче, а ту безбоязненно оставил дожидаться в потайной глубине квартиры, уверенный, что никто и никогда родных лохмотьев не увидит, ведь кабинет – место запретное, неприкосновенное, куда более священное, чем, скажем, какая-то спальня.

– Константин Михайлович, – срывающимся голосом спросила Наташка, – я вам сегодня еще понадоблюсь или можно одеваться?

Вид Наташки обнажен – точно шашка из ножон.

Этим присловьем в свое время окучивал юную Наташку ее первый; впрочем, вскоре выяснилось, что он вовсе не сам его придумал, а лишь подставил Наташкино имя в давний и чужой стишок. Но факт оставался фактом: точно шашка из ножон. Особенно теперь, когда угловатую голенастую девчонку, почти подростка, как следует наточили девять прошедших лет.

Несколько мгновений две женщины: элегантная, ухоженная, уже несколько оплывшая, но прекрасно одетая и с безупречным макияжем – и жгучая, точно молодая крапива, слепящая, как внезапный свет, молча смотрели одна на другую. Глаза в глаза. Потом Катерина хрипло сказала:

– Ах, вот что…

Рывком повернулась и, изо всех сил стараясь идти без позорной торопливости, прошагала вон. И даже не стала хлопать дверью. Много чести.

Журанков, превратившийся было в соляной столб, бессильно обмяк и опустился, свесив голову, в кресло.

– Наташенька, – мертвенно выговорил он, глядя в пол. – Что ж это вы…

– А что она вам голову морочит! – с болью крикнула Наташка.

В глазах у нее был ужас. Казалось, до нее только теперь начало доходить, что она натворила.

– Мне перед ней совестно.

– Вот глупости.

– Мне еще с тех пор перед ней совестно.

– Ну почему?

– Не знаю. От хорошего человека жена не уйдет.

– Да что ж вы городите такое, Константин Михайлович! – она прижала кулаки к щекам.

Он помолчал.

– Ладно, – сказал он. – Что теперь. Одевайтесь…

Она не двигалась. Помолчала, набираясь храбрости – потому что твердо знала: второй попытки не будет и все решится теперь же.

– Зачем? – тихо спросила она.

Журанков поднял голову.

Она, осознав, что он наконец-то на нее смотрит, неуклюже расстегнула последнюю пуговицу и, совсем не задумываясь, сколько у Журанкова с этой рубахой связано, стряхнула ее со светлых покатых плеч. Невесомая тряпка, медлительно пузырясь, спланировала на пол. Не ведая, куда деть руки, Наташка сделала маленький шажок в сторону Журанкова, а потом – еще один, порывистый, широкий; кинула ему на затылок ладони и прижала лицом к себе.

– Может, немного погодя… – пронзительно ощущая животом твердую выпуклость его носа и широкий лоб, чуть невнятно сказала она. Губы не слушались так же, как и пальцы.

– Наташенька, – тихо сказал он, – этого не может быть.

– Может, – выдохнула она.

– Это неправильно…

– Это правильно.

– Я не могу…

– А я могу.

Час спустя они лежали рядом, смертельно усталые, но ничего так и не произошло. Наташка по двадцать раз повторила самые ласковые, самые призывные и прельстительные слова, какие только знала и какие только сумела придумать заново, она исцеловала и вылизала его с головы до ног – на какие-то мгновения он набухал, становился каменным, пытался навалиться на нее, но стоило ей с готовностью раздвинуть ноги, безропотно и жадно подставляясь, он сразу обвисал, как жухлый мокрый лист. Можно было спятить. Сердце ее, скачущее, точно лягушка на горячей сковороде – и то готово было провалиться вниз, ему, черт бы его побрал, навстречу, но он отшатывался, откатывался, не чувствуя, верно, ни ее кожи, ни ее преданности, ничего, кроме своего кретинского стыда и кретинских своих угрызений, и ей, из последних сил держащей себя в руках, истекающей девичьим соком, приходилось, выждав минуту, начинать все сначала.

И снова впустую.

Конечно, она могла бы закончить все сама, ртом хотя бы, – и расклинить это несчастье, это изнурительное, опустошающее ни вперед, ни назад. Но каким-то десятым чувством, в котором не было ничего от похоти, все – только от жажды будущего, она знала твердо: если с такого начать, он уже никогда не вырвется из тисков. Даже это бессильно взвалит на нее навсегда – и взаправду раньше или позже станет отвратителен.

Вы тут давайте меня любите, а я пока в потолок погляжу, взгрустну…