Чтение онлайн

– Ой, не спрашивай, брат!.. Всё дел невпроворот… А исповедаться и вправду надо. Много женщин на меня обиду держат. Очень много, – вспыхнули плутовским блеском глаза Станислава. – Сейчас бы какую-нибудь из них сюда, под бочок мне, – сладко потянулся он…

И Михаил всё понял, прекрасно понял, что никакие нравоучения церковнослужителя не изменят жизненного пути его братишки Станека, привыкшего к ветреным отношениям с женщинами. Понял, что на всю жизнь останется он женским сердцеедом, умеющим легко влюблять в себя женщин и с той же легкостью бросать их без сожаления. Всё точно так же, как и предполагаемый его отец, Ясно Вельможный пан Ордоновский…

– Сам за тебя, братишка, молиться буду! – положил Михаил свою руку на плечо Станислава. – Все твои грехи у Господа отмолю, – улыбнулся он ему ласково…

– Хорошо мне с тобой, Михаська! – признался ему Станислав. – Самое дорогое, что было у меня в жизни – это мой дед. А потом появился ты. Тогда, в гимназии, когда я впервые тебя увидел, ты мне сразу понравился. Только я долго не хотел признаваться в этом даже самому себе. Потом мы сдружились, и я уже не представлял своей жизни без тебя. Потом… не стало деда, – с горечью в сердце произнес он. – Теперь, Михаська, дороже тебя у меня никого нет на всем свете. Я всегда хотел жить рядом с тобой, хотел часто встречаться, обсуждать текущие дела, а не ожидать месяцами весточку от тебя по почте. Потому-то и решил для себя, что непременно переберусь в Варшаву, в контору государственного банка. Дядя мой, Франц Янович, сказал, что поспособствует мне в этом. Для тебя это держал в секрете. И все было бы хорошо, если бы не война эта проклятая!.. А тут, как раз в связи с приближением зоны военных действий, начиная с этого 1915 года, началась эвакуация отделений и контор государственного банка в глубь территории Российской империи, которая коснулась и варшавской конторы банка. В июле этого года вышел циркуляр о её эвакуации в Москву. Скорее всего, братишка, я очень скоро переберусь в Москву. Буду служить там в варшавской конторе государственного банка. А потом, когда война наконец-то закончится, перееду вместе с банком обратно в Варшаву – домой, в наше Царство Польское. Туда, где мы опять с тобой и повстречаемся. А может, ты по окончании университета в Ростове-на- Дону переедешь ко мне в Москву. Поживем с тобой временно в Москве, пока мой банк не возвратят обратно на Родину. Как ты на это посмотришь?

Ничего ему не ответил на это Михаил, только задумчиво пожал плечами…

– У тебя у самого-то какие планы по поводу твоей учёбы? Поедешь в Ростов-на- Дону доучиваться? Если да, тогда срочно напомни им о себе, не то вычеркнут тебя из списка студентов. Подумают, что сгинул где-то на просторах империи, погружённой в хаос войны.

– Хотелось бы в Варшаве доучиваться, – устало вздохнул Михаил.

– А если немцы навсегда там обоснуются?..

– Так уж и навсегда!.. – встрепенулся Михаил. – Рано или поздно их оттуда выбьют. Непременно выбьют!.. Вот только вопрос, когда это будет?! Поэтому придется мне в Ростов ехать и доучиваться там…

– Не хочешь?

– Очень не хочу…

Тем временем экипаж молодых людей всё дальше и дальше удалялся от Могилева и всё ближе и ближе приближался к имению господ Медведских…

А мысли Михаила уже были далеки от реальных событий. Он в этот момент печалился – ох, как печалился о том, что барон Ордоновский так и не пожелал до сих пор официально признать его своим сыном. А ведь насколько бы это облегчило ему жизнь, коль уж он вращается в столь высоких кругах общества… И ведь даже сейчас, когда они прибудут на бал в имение господ Медведских, насколько бы это упростило задачу Станиславу представлять его, своего друга Михаила Богдана, хозяевам дома – господам Медведским и их гостям, которые тут же начнут допытываться, кто он? Откуда он? К каким родам принадлежит его семья? И что они получат в ответ от Станислава? О-о-о… Страшно подумать… И Михаил впал в уныние…

И тут ему вдруг катастрофически не стало хватать душевного тепла, которое могли бы ему даровать только милые его сердцу родственные души. И он вспомнил о своих родителях… Он вспомнил об отце Селивестре Богдане и матушке Ганке. Впрочем, он и не забывал о них. С первых же минут отъезда из деревни мучила его тоска по родителям и терзало чувство вины перед ними.

Он вспомнил, до чего же отец и матушка были счастливы неожиданному его приезду! Вспомнил, как оберегали они его покой и предугадывали каждое желание… Как стерегли его сон и поили парным молоком. Вспомнил, как по утрам к завтраку жарила для него матушка его любимые картофельные оладьи, вкусный запах которых будил его, соню, когда уже все в доме давным-давно встали. Вспомнил, как они, его родители, всячески устраняли его от тяжелого крестьянского труда, оберегая его такие нежные, такие белые руки. Вспомнил час расставания… Вспомнил, как защемило тогда его сердце, когда родители плакали и просили не забывать о них. А еще он вспомнил, с каким трудом оторвал от него отец матушку, безутешно плачущую на его груди, когда подъехал извозчик – такую худенькую, такую маленькую, так сильно состарившуюся. Михаил вспомнил, как еле сдержал себя, чтобы и самому не разрыдаться прямо тут, перед ней, когда прикоснулся губами к ее искалеченным тяжелым крестьянским трудом ладошкам. И уж как стыдно ему было смотреть в глаза отца, когда вдруг при рукопожатии почувствовал он, что скрюченная его, мозолистая рука уже утратила свою былую силу. За всю жизнь эти уставшие и натруженные руки родителей так и не получили достойного вознаграждения за свой неблагодарный, каторжный труд…

– «Вот сейчас, именно сейчас, нуждаются они, эти уставшие от работы руки родителей, в моей сыновней помощи, в моей материальной поддержке, – горестно размышлял в душе Михаил. – Но я покинул их, своих стареньких отца и мать. Покинул ради красивой жизни. Ради того, чтобы у меня были вот эти холеные, облаченные в белые перчатки руки. Чтобы я мог шить для себя смокинги и фраки. Ухаживать за панночками из высшего света. Скупать дорогостоящие картины, принадлежащие кистям именитых мастеров, в то время как они, состарившиеся мои родители, каждый заработанный ими грош откладывают на черный день своей безотрадной жизни…».

– О, да!.. Я же барин!.. Мне великосветские балы подавай!.. – вырвалось вдруг самопроизвольно из его уст. Он даже не заметил того, что слова эти вырвались из его уст настолько громко да с такой язвительностью по отношению к самому себе, что встревожили задремавшего на солнышке Станислава и вернули его из прострации в реалии окружающей действительности.

– Ты о чем это, братишка?.. – настороженно взглянул он на него.

– Родители не выходят из головы, Станек! Подло я поступил, что уехал от них. И это в то время, когда они больше всего нуждаются в моей помощи. Напрасно я в Варшаву уехал жить, покинув их навсегда в деревне. В Каленевцах, рядом с ними мое место.

– Не глупи, брат! – подтолкнул его плечом Станислав. – Что за меланхолия! Они, твои родители, не одни в деревне живут. Твои сестры там же, в Каленевцах, вместе с ними. Чего ж ещё-то им желать?!

– Больше всего на свете они любят меня!.. Больше жизни своей любят…

– Эка невидаль, Михаська!.. Все родители своих детей любят. Но приходит время расставаться, и дети вылетают из насиженных гнезд. Проза жизни… Твоим еще повезло – две их дочери остались жить рядом с ними. А что касается тебя, так ты родился барином, Михаська. Не твой это удел, батрачить.

– Да разве я не батрачил с отцом, Станек?! Все шесть лет после гимназии, пока жил у своих родителей в деревне, только и работал, не покладая рук. И навоз в коровниках и свинарниках вычищал, и пахал, и косил, и коров пас, и плотничал с отцом Селивестром на соседских подворьях. Не барин я, Станек! Я в крестьянской семье родился.

– Ну вот и хватит с тебя, братишка! – прервал его исповедь нахмурившийся Станислав. – Ты родился от барина и крестьянки. Ярмо крестьянина ты на себя уже примерял. Все!.. Достаточно!.. Теперь пришло время побыть тебе в шкуре барина. Тем более, от природы ты и есть – барин! Ты барин, Михаська! Запомни это! Несправедливо это с твоими внешними и внутренними данными, с твоим величием, с твоей изысканной красотой, с твоей нежной, ранимой душой в соху впрягаться. Ты, Михаська, деликатного покроя, деликатного происхождения человек. Твой настоящий отец – барон Ордоновский – знатный, богатый дворянин! Аристократ, по жилам которого течет кровь многих знатных польских, литовских и немецких родов. Это человек, которому люди и в глаза-то взглянуть боятся! Боятся, Михаська! Ох, как боятся! А ты – его сын! Сын, которого он наградил такими внутренними и внешними данными, которые ни за какие деньги не купишь, никакими молитвами у Всевышнего не вымолишь. Эти данные можно получить в наследство только от элитных родителей, каковым и является твой отец-барон. С этим рождаются, братишка! Неужели ты думаешь, что Господь, наделив тебя изысканной внешностью, планировал отдать батрачить в поле?! Нет! Ты рождён, брат, украшать общество! Ты рождён ублажать светских дам, дарить им любовь! Есть возможность благодаря твоему Ясно Вельможному отцу вращаться в высшем обществе, вот и действуй. Выбрось из головы глупости!.. Настройся на то, что мы едем с тобой на бал! Едем веселиться! И ни куда-нибудь едем, а в дом очень знатных людей едем.

Михаил слушал Станислава, а сам смотрел куда-то отрешенно вдаль…

– Михаська, – снова обратился к нему Станислав, – ты слышишь меня? Не закрывайся от меня, братишка. Скажи, что еще не так?

– Упрекаю я себя в душе, Станек, что позволяю себе покупать дорогие костюмы. Опять же, не отказываю себе в удовольствии ходить по вернисажам и скупать дорогие картины. Вот недавно купил себе три прекрасных холста, два из которых – на религиозные темы: «Въезд Иисуса Христа в Иерусалим» и «Тайная Вечеря Иисуса Христа». А третий холст – с трогательным сюжетом из древнегреческой мифологии, «Эрос и Психея». О, Станек!.. Это потрясающие полотна! Какие работы мастеров! Так бы и жил вечно в том мире, в тех красках, среди тех красивых людей, изумительно изображенных художниками.

– Знаю, о чем ты говоришь, братишка… Знаю… Видел я подобные картины. Сюжет первой картины – это когда Езус Хрыстус въезжает на ослике в Иерусалим и горожане кидают ему под ноги пальмовые ветви. А вторая – это сцена последнего ужина Христа со своими учениками.

– Да, да, ты прав, Станек! Но ты не видел, братишка, до чего же красив Иисус на моих полотнах. Высоченный, златокудрый, с красивыми глазами цвета голубой лазури. Какое ослепительное сияние от него исходит!.. Какая духовная чистота! Хочется забыть обо всем и любоваться, любоваться его красотой. Глаз оторвать невозможно!.. А на третьем моем полотне изображен Эрос, Бог любви, неземной красоты златокудрый крылатый парень, уносящий в небо свою возлюбленную, Психею. Нежную, трепетную девушку, символизирующую душу человека.