Чтение онлайн

– Вчера в ЦУМе я подсматривала, папа, не могла удержаться. Шли мама с дочкой моего возраста. Обе такие нарядные, счастливые и, знаешь, влюбленные друг в друга. А я шла за ними и рыдала взах­леб. Какой-то молодой кавказец меня остановил, вытаращил глаза: "Почему плачет красивый золотоволосый? Кого надо зарезать? Толь­ко укажи, в-вах!" Я так на него глянула, сразу отцепился.

Что я мог сказать дочери? Чем мог возместить ее утрату?.. Мол­чал, и мы еще минуты три смотрели друг на друга через открытую дверь вагона. Только и мог, что погладил рукой овсяную косу, бро­шенную на грудь из-под вязаной шапочки. Дверь хлопнула, и элек­тричка унесла нашу Марию в ее жизнь, где суждено ей становиться человеком, и одолевать детскими еще силами недетскую печаль... То­гда я еще не знал, что косу эту, заплетаемую дома с риском опоздать на электричку, она перед зеркалом в вестибюле училища распускает с риском опоздать на урок. Пятнадцатилетняя наша девочка очутилась в кругу подруг года на три ее постарше, и косу распускала по спине, чтобы казаться повзрослее...

Как же быстро она поменялась! В считанные недели из подростка в детской шубке "на вырост" и в ушанке с помпонами превратилась в юную красавицу с пленительным восточным разрезом карих глаз при светлой гривке, рассыпанной по плечам. Удачно купленная с рук дуб­ленка и сапОги на высоченной шпильке сразу же на целую ступень воз­несли ее над Дарьей, не имевшей в своем девятом классе таких прав и возможностей. Я сквозь пальцы смотрел на их шальные выходки в ту зиму, когда они, пользуясь сходством, иногда менялись друг с друж­кой – школа на училище. Это Маша щедро делилась с сестрицей своей студенческой жизнью, как в детстве поделилась бы конфетой. Вот и получалось иногда, что на уроках в девятом "А", не выдавая своего инкогнито, сиживала Маша, тогда как Дарья с трудом "ковыряла" задачку по гармонии, удивляя подруг и возмущая педагога...

Как-то в марте я приехал в Москву по служебным делам, а к кон­цу Марьиных уроков зашел в Гнесинское училище. Стоял в вестибюле. Читал расписания, объявления – все подряд, все ужасно интересное, пахнущее особой тонкой атмосферой музыкального учебного заведе­ния самого высокого класса. Краем глаза поглядывал на выход с лест­ницы. Тут я и увидел Марию впервые во всем великолепии с распу­щенной косой. Она весело болтала с высоким рыжеватым парнем в свитере. Ни тени кокетства еще не было в ее жестах и взгляде, но это было уже не дитя... Она увидела меня и зарделась, заполыхала, как Женечка.

На улице спросила про волосы:

– Убрать, папочка? Могу и шапку надеть.

– Зачем? Тебе очень идет. И тепло сегодня, настоящая весна.

Мы купили на Проспекте Калинина торт и спустились к Старому Арбату. Вот и Староконюшенный и обжигающий сердце, единствен­ный такой на всю огромную Москву, подъезд.... И юная шестнадцати­летняя Женя с фотографии на стене восхищенно смотрела на свою бу­дущую дочку.

...На втором курсе Маша все же перебралась к Надежде и посе­лилась в проходнушке за шкафом, где по-прежнему стояли кушетка и стол.

Неожиданно и по-житейски просто кончились через год и мои "кусания подушки". Трудно вообще-то представить, к чему бы приве­ло мое непроходящее отвращение к работе, если бы вдруг не протянул мне руку Бердышев. Стаднюк был в отъезде, и мне самому пришлось пойти к директору, чтобы подписать какие-то очередные бумаги. Бер­дышев подписал их и вдруг спросил:

– Ну как, не обижает вас там Георгий Иванович без Пересветова? Он ведь у нас такой – с характером, своенравный.

– Нет, что вы, Владислав Петрович! Мы со Стаднюком знаем друг друга двадцать лет, сработались.

– Да? А мне вот показалось, что вы как-то стушевались за по­следние годы... Знаю, знаю... Но горе – горем, а дело – делом, Алек­сандр Николаевич. Известно также, что работа – лучшее из лекарств на белом свете. Мне вот все кажется, что вы еще не нашли своего места в новом отделе...

Я молчал. Язык бы не повернулся рассказать директору о своих переживаниях. В науке нет личного. Есть только результат, вот и все.

– А почему вы не защищаете диссертацию, Величко? – спросил Бердышев сердито. – На Озерных семинарах ваши доклады произво­дили на меня очень хорошее впечатление. В них, знаете ли, всегда была какая-то живая наука. Даже зависть брала. В наш век коллективной обезлички – вдруг яркая индивидуальность со своим мышлением и стилем, со всеми сомнениями и огрехами без причесывания под ученое благолепие. И не "аутист" какой-нибудь, дальше своего пупа ничего не видящий, а человек, умеющий работать в коллективе и зажигать кол­лектив, пусть маленький, своими идеями.

– Похоже, все это теперь кануло, Владислав Петрович. Мне ведь уже сорок три года. И материал мой устарел. Сейчас наш отдел с по­мощью ЭВМ такое творит, что мне не потягаться. Стыдно вылезать со своим барахлишком на "защиту".

– Что значит кануло, Величко, и что такое ЭВМ? Известно вам, не меньше моего, что ЭВМ – большая дура. Как я понимаю, сейчас она там у вас "дает стране угля, хоть мелкого, но до перемалывая главным образом ваш циркотрон. Нового ведь ничего не появилось от того, что две ЭВМ гудят круглые сутки... Обобщите свои основопола­гающие идеи, особенно, периодический уип-эффект, а результаты ма­шинного проектирования УТС-реактора к сему приложите, как пре­восходную разработку этих идей. Со ссылкой на авторов этих расчетов, разумеется. Принимайтесь немедленно и мне первому прине­сете на суд свое творение. Договорились? Думаю, выйдет большущий толк!

Одичавший на воле "арабский скакун" понес меня через белые еще поля моей будущей диссертации... Полторы сотни ее страниц вер­нули мне душевное здоровье, хоть и связано это было с новыми и но­выми наплывами горевого синдрома... Еще в первые месяцы Надежда собрала, перестирала и надолго упрятала в чемоданы, в кладовку Же­нины вещи, так ранившие нас своей осиротелостью и одновременно присутствием в них живой Жениной души. Но разве могла она спря­тать сквер у проходной, где меня часто ждала Женя? Или вот эту тро­пинку в березняке над речкой, где она гуляла за месяц до операции?.. Оказалось, что еще целые пласты и залежи боли ждут меня в бесстра­стном научном материале. Меня кидало то в Коктебель 63-го, то в комнату-трамвай времен ожидания Машки-Дашки, то в директорскую "Волгу", мчавшую меня к Женечке после Озерного семинара. Во всех моих научных исканиях и свершениях была она, Женя Снежина...

Я просиживал вечера за арабским столом, а у Даши в ее комнате работала "изостудия". Дарья исподволь создавала к выпуску портрет­ную галерею своего класса. Каждый день кто-нибудь приходил пози­ровать. После вернисажа на выпускном балу каждый унесет свой портрет на память. Сколько же она вкладывала в это души! Техника рисунка и красочный материал у нее всегда тонко соответствовали изображаемой модели. Синеглазая подруга с розовыми ушками – ак­варель "а-ля Натали Гончарова" с самой любовной размывкой голу­бого и розового. Кареглазая рыжуха с несколько неопределенной пока фигурой обретала в сепии самое живое обаяние. Смазливый чернобро­вый паренек, только в 10-м догнавший ростом своих одноклассниц, да и то не без посредства завышенных каблуков, легко узнавался в полу­сотне беглых, но очень точных росчерков угольного карандаша... И собственный автопортрет-шарж в виде бубновой дамы, где одна поло­вина – Даша, а другая – Маша.

Ох уж эта мне дама бубей! Мало того, что они а порядке обмена и в эту зиму продолжали замещать одна другую в школе и в училище. Как выяснилось, они еще придумали "тестировать" каждого очередно­го претендента на внимание и благосклонность. На свидание вместо Маши отправлялась Даша – и наоборот. Если незадачливый парень не "раскалывал" подвоха, он тут же получал отставку без объяснения причин... Кто знает, может быть, в этих шутках есть и мудрость? Ведь тот же Костик, высмотревший Дашу на вступительных экзаменах в Суриковском, успешно "расколол" Машку, когда она попыталась имитировать предмет его внимания, явившись вместо Даши. Он сказал в тот вечер Машке, что ему с нею скучно, хотя в коридорах института показалось наоборот. Вот тут Машке и пришлось открывать "карты", точнее единственную – бубновую даму. Правда, Костя Жохов – это художник с очень цепким взглядом и, судя по его портретным работам, природный глубокий психолог... Нет, ей-богу, парень этот золотой, и я рад, что они открылись ему со своей игрой.

Жаркое же у нас с Дашкой вышло лето!.. Мы немного завидовали Машке. Она всерьез увлеклась плаваньем, неожиданно показала хо­рошие результаты в кроле, и теперь тренировалась в спортивном лаге­ре на Московском море, где надеялась заработать первый разряд. "Посыпавшись" в Суриковском, уехала к сестре и Даша... А знамени­тая засуха 81-го не унималась, не было только лесных пожаров и дыма. Я взял отпуск и дорабатывал свое "длинное заявление на большую зарплату". Я сидел за столом в одних только плавках, изредка выска­кивая к речке... И снова возвращался к своим уравнениям и графикам. Строил, строил, а то и ломал да перестраивал параграф за парагра­фом, глава за главой...