Звездные часы и драма «Известий»
Шрифт:
За эти слова наверняка могли бы проголосовать все сто процентов присутствующих, включая, понятно, и самого главного редактора. Возможно, именно эти слова и подтолкнули его к решению побороться за свой авторитет. Буквально на следующий день он позвонил Председателю Верховного Совета СССР Лукьянову, тот быстро его принял. Результатом встречи явился сценарий, согласно которому, во-первых, Ефимов пишет Лукьянову письмо с просьбой избавить редакцию от Голембиовского, видя в нем основную опасность для себя. Сформулировано письмо, конечно, было по-другому: что-то вроде кадровой целесообразности перевести на другую должность — собственного корреспондента в Мадриде. Во-вторых, чтобы упредить нежелательный отзвук в редакции и вне ее, лично Лукьянов демонстрирует уважение к Игорю Несторовичу — приглашает его в Кремль и, ссылаясь на письмо из «Известий», просит принять предложение поработать в солнечной Испании. Сорок минут длился разговор, в ходе которого Голембиовский высказал совершенно правильное мнение: с его отъездом противостояние в коллективе не исчезнет, поскольку конфликт не личностный, а идейный. На что Лукьянов заметил: я это понимаю, так что потребуются и другие кадровые перестановки. Хотели тихо, по-кабинетному укротить «Известия», а получили прогремевший на всю страну скандал.
Игорь еще только ехал из Кремля на Пушкинскую, как здесь уже знали главное: его убирают. Вскоре об этом говорили все восемь этажей. Немедленно сели за один стол молчавшие с полгода партийное бюро и профком, по их инициативе вместо летучки, намеченной на следующий день, 30 января, объявляется общее собрание. Логика простая: кадровый вопрос важный, он не может не затрагивать интересы каждого человека, поэтому на собрание созывались работающие и в «Известиях», и в приложениях к газете — «Неделе», «Жизни», причем все работающие, включая секретарей отделов и остальной технический персонал. Не втиснувшиеся в зал образовали толпы у распахнутых входных дверей. Там же появились посторонние, это были корреспонденты других изданий, «Радио России». Хотели присутствовать. Путем голосования было решено извиниться перед ними, но в просьбе отказать.
— Мы сами сначала должны разобраться в том, что у нас происходит! — мрачно заявил председатель собрания Друзенко.
Он и предложил выслушать в первую очередь Голембиовского и Ефимова. Оба в сжатом виде, достаточно корректно по отношению друг к другу сообщили, как и почему все было… Да, Лукьянов вызывал. Сказал, что в связи со сложившейся обстановкой в редакции Николаю Ивановичу необходима помощь в кадровых вопросах, а мне предложено собкорство в Испании. Я попросил, чтобы это было сделано гласно и чтобы было сказано, что это делается помимо моей воли и без моего согласия. Мне это было обещано… Да, после летучки на прошлой неделе я попросился к Лукьянову, сказал, что готов уйти в отставку. Он ответил, что такие вопросы решаются не с ходу и не одним человеком. И обещал дать ответ. Дальше произошло то, что вы знаете…
Так получилось, что мое короткое, всего лишь в порядке информации выступление в начале собрания неожиданно ввело его в русло какого-то очень уж возбужденного, беспощадного действа, которому поддались многие, только не Кондрашов. Вот стенографическая запись того, что я говорил:
— Сегодня в 2 часа 15 минут мне позвонил Иван Дмитриевич Лаптев и сказал, что очень переживает за происходящее в редакции и что с изумлением узнал о предложении Голембиовскому покинуть свой пост. Далее Лаптев сказал, что направил сегодня письмо Ефимову, чтобы оно было зачитано на собрании. Я спросил Ивана Дмитриевича: не может ли оно затеряться, опоздать к началу собрания? Он ответил, что письмо отправлено фельдъегерской связью и в 11.15 помощник главного редактора за него расписался.
После этих слов я обращаюсь к Ефимову с просьбой зачитать письмо.
— Оно адресовано лично мне, — звучит в ответ.
И тут началось… Голоса со всех концов зала стали категорически требовать оглашения письма. Ефимов отказывается, ссылаясь на то, что оно носит личный характер. Снова требования, снова отказ. Меня поднимают с места вопросами: правильно ли я понял Лаптева, что письмо для всех? Сказал ли Лаптев, о чем он написал? Друзенко предлагает, чтобы кто-то перезвонил Лаптеву. Самый рослый из известинцев, под два метра, партийный секретарь Игорь Абакумов вскакивает с места и стремглав несется к кремлевскому телефону. Ефимов не выдерживает — рванул в свой кабинет за письмом. И вот он снова в центре вдруг замершего зала. Голос уже неровный, видно, как ему нелегко произносить написанное:
— …Вы поступили не по-товарищески, некорректно, а главное — во вред газете. Ей ведь Голембиовский нужен больше, чем она ему, и его уход из редакции, я убежден, просто разрушит коллектив, который и так не в лучшем состоянии… Почти шестилетняя, изо дня в день в работе в «Известиях» борьба за то, чтобы собрать наиболее ярких, талантливых, пусть не всегда «удобных» людей, за то, чтобы создать атмосферу прямоты, открытости, отсутствия страха, за то, чтобы искоренить стукачество, — все это дает мне право обратиться к Вам с просьбой: отзовите свое представление на освобождение т. Голембиовского.
Подпись — И. Лаптев, 30.1.91 г.
Последние слова звучат уже при вернувшемся Абакумове, который всем своим ростом тянется к микрофону:
— Письмо оглашено не полностью! Я только что говорил с председателем палаты Верховного Совета Лаптевым. Он сказал, что конечные строки его письма таковы: «Я надеюсь, что коллектив “Известий” присоединится к моей просьбе, и поэтому прошу считать мое письмо открытым и огласить его на собрании».
Казалось бы, все наконец-то ясно с обращением бывшего главного редактора, но кое-кто из числа особенно недоверчивых вновь и вновь настаивает на том, что надо зачитать его полностью, поскольку возможны и другие купюры. Только через два с лишним часа обсуждение, а потом и голосование — отдельно по пунктам — постепенно становится все менее возмущенным, более рассудительным. В результате единогласно принимается резолюция, основанная на проекте Кондрашова. Строки из нее:
Считать неприемлемым для коллектива «Известий» и противоречащим интересам перестройки освобождение тов. И. Н. Голембиовского без его согласия с поста первого заместителя главного редактора «Известий»… Собрание считает крайне необходимой, до принятия окончательного решения, встречу редакционного коллектива с председателем Верховного Совета СССР А. И. Лукьяновым, руководителями палат Верховного Совета…
Мне поручили довести эту резолюцию до сведения лично Лукьянова, что удалось сделать уже поздно вечером благодаря кремлевской «вертушке». Через день он принял избранную делегацию известинцев, в ее составе были С. Кондрашов, А. Друзенко, председатель профсоюзного комитета В. Щепоткин и я. Встреча длилась часа полтора, в ней приняли участие руководители обеих палат Союзного парламента И. Лаптев и Р. Нишанов. Нас троих из числа визитеров Лукьянов будто не замечал, ни к одному не обратился даже по фамилии, хотя перед ним лежал список с нашими именами. Зато Станислава величал подчеркнуто уважительно, по отчеству. Если наши слова пропускал в основном мимо ушей, не скрывая раздражения, то Кондрашова слушал внимательно, ни разу не перебив. Чувствовалось некое особое почитание, даже заискивание хозяина кабинета — большого любителя книг, автора поэтического сборника — перед знаменитым пишущим человеком, звездой международной публицистики.
Между тем Кондрашов был верен себе: коротко коснувшись темы «Голембиовский — Ефимов», сказал, что видит возможность их совместной работы, но главным образом говорил о состоянии дел в газете, а они стремительно ухудшаются. Тираж падает. Потеряно управление редакцией. Сгущается атмосфера растерянности, люди не знают, что и как делать. Потому что нет четких и обязательных, понимаемых всеми критериев в оценке их работы… В конце сказанного Станиславом было заметно, что Лукьянову хотелось услышать от него все же нечто иное, явно говорящее в пользу главного редактора, но такое не прозвучало. Судя по его репликам, по нервной пикировке с Лаптевым, глава парламента согласился на встречу с нами ради чистой формальности, отказываться от задуманного он вовсе не собирался.
Через несколько дней, 7 февраля, вопрос о ситуации в «Известиях» выносится уже на заседание Президиума Верховного Совета СССР. Присутствуют Ефимов и Голембиовский, а также Кондрашов, Щепоткин и автор этих строк. Но тут происходит совершенно неожиданное: уже заявив с трибуны о деструктивных силах в газете, сталкивающих ее на левацкий курс, о необходимости укрепления редколлегии, уже назвав меня идеологически неприемлемым для роли ответственного секретаря, главный редактор вдруг теряет дар речи, просит воды и падает — ему плохо, обморок…
Оглядываясь сейчас назад, можно уверенно сказать, что именно собрание 30 января 1991 года с его твердой и вместе с тем сдержанной резолюцией, не загоняющей власть в угол, позволило избежать тогда разгрома и развала редакции. Так было выиграно время, в течение которого известинцам, несмотря на очень накаленную рабочую обстановку, в целом удавалось делать газету, отстаивающую демократические ценности.
В те два месяца, пока болел Ефимов, вопрос об «Известиях» снова поднимался в Верховном Совете, газету продолжали обвинять во всех антикоммунистических грехах, какие только приходили в голову Лукьянову и депутатам от компартии. Нас уже стали называть не иначе как рупором антисоветских сил, что, впрочем, многих известинцев, включая меня, не очень расстраивало. Однако принимать радикальные меры по отношению к строптивым с Пушкинской площади высшее начальство пока не решалось, отвлекало его многое — Советский Союз уже трещал по швам, социально-экономическое положение становилось катастрофическим.