Чтение онлайн

Вторая ночёвка после брода представлялась мне уже немного приятней, но не потому что Скверна вдруг стала добрее, а потому что я сам, наконец, немного пришёл в себя и мой отдохнувший мозг мог снова думать не вспышками сознания, а цельной картиной, в которой у каждого решения есть цена и последствия.

Мы устроились на выбранном мной месте, маленький костёр начал давать тепло и прогонять сырой холод вокруг себя, а в котелке забулькала вода. Олег, сидящий напротив, безмолвно пялился в огонь так, будто хотел утопить в нём собственную вину, и я вдруг понял, что дальше тащить всё это молча — значит оставить место для Голоса, а Голос, как я уже успел усвоить на собственной шкуре, всегда приходит тогда, когда ему есть куда прийти.

— Слушай внимательно, — сказал я Олегу ровно, без угрозы, но и без той мягкости, которую он мог бы воспринять как слабость, после чего подкинул в костёр пару сухих веток, чтобы пламя не оседало и не превращалось в вялую тлеющую кучу. — Мы не вернемся на базу сейчас, как бы тебе ни хотелось спрятаться за стенами и за людьми, потому что сообщество «Браво-7» держится на правилах, а правила держатся на страхе, и когда к воротам приходит что-то непонятное, коменданту Грейну не интересно, хороший ты человек или плохой, ему важно знать, опасен ли ты, и если опасен — он… решает вопрос. И делает это не из-за злобы и не из жестокости, а просто потому, что иначе умрут остальные, а он отвечает за всех.

Олег поднял на меня взгляд, и в этом взгляде я увидел то, что мне понравилось, — усталое понимание, потому что уставшие люди редко спорят, они просто слушают и пытаются выжить.

— Осталось трое суток, или две ночи, — продолжил я, уже чуть спокойнее, потому что мне важно было не «надавить», а донести мысль так, чтобы она закрепилась и у него, и у меня. — Мы подойдем к базе как можно ближе и «отсидим» карантин рядом, так, чтобы я видел периметр, слышал, что происходит, и могли, если что, укрыться в лагере… несмотря на последствия. Но за эти три дня я попробую сделать единственную разумную вещь, которую я смог придумать: удержать тебя в таком состоянии, чтобы Грейн не увидел в тебе смертный приговор для базы. Потому что если он увидит — он тебя ликвидирует, и я, честно, не уверен, что это не отразится и на мне. А последнее — по понятным причинам мне не нужно.

Я не стал добавлять, что если у меня не получится, то скорее всего «ликвидирую» уже я его, дабы выжить самому, потому что это было бы уже не честностью, а попыткой запугать. А запугивать здесь никого не нужно, тут сама планета прекрасно справляется с этой работой, да и Олег не дурак, и так понимает, что находится не в ситуации «где можно просто попросить прощения и тебя простят», а в ситуации «постараться не стать дверью хрен знает куда».

— И что ты хочешь от меня? — хрипло спросил он после паузы, и я отметил про себя, что спрашивает он не как человек, который торгуется, а как утопающий, который пытается ухватиться за «соломинку».

— Я хочу, чтобы ты выжил и не потащил за собой остальных, — ответил я прямо, потому что это, в сущности, и было моей задачей, и моя «командирская» часть прекрасно понимала: если я не могу удержать одного сломанного человека, то какой из меня вообще командир для сотни, которую предстоит гнать к эвакуации. — Хочу, чтобы ты делал то, что я скажу, и чтобы ты не делал то, что тебе будет «подсказывать» эта дрянь, потому что ты сам видел, как она тебя выключает и включает, как долбанную лампочку, и я не собираюсь притворяться, будто это нормально.

Олег медленно кивнул, и в этом кивке было не соглашение «да, командир», а скорее тихое признание того, что он действительно не знает, где заканчивается он сам и где начинается его… проблемы.

— Если ты скажешь мне, что я уже… не я, — выдавил он, — ты… ты меня убьёшь?

Я посмотрел на него и понял, что если сейчас я начну уходить от ответа, то мы оба проиграем ещё до того, как придём к «Браво-7», потому что страз и неуверенность — лучший корм для любого паразита.

— Я постараюсь сделать так, чтобы до этого не дошло, — сказал я медленно, подбирая слова так, чтобы они не стали ни ложью, ни приговором, а потом… криво улыбнулся. — Но если дойдёт до этого… успокаивай себя тем, что это уже будешь не ты, и тебе будет, в принципе, уже пофиг.

Олег отвёл взгляд, его лицо скривилось, как будто он вот-вот заплачет, и мне показалось, что он вот-вот сорвётся в привычные «человеческие» жалобы в стиле «я не хотел», в «почему я», но вместо этого он просто выдохнул, как выдыхают люди, которые наконец перестали цепляться за детскую иллюзию, что всё в их жизни всегда будет хорошо.

— Я понял, — сказал он тихо. — Делай, что нужно. Только… не оставляй меня одного… пока я еще… человек.

— Не оставлю, — ответил я почти сразу, потому что это было правильно.

После этого разговор, по сути, закончился, потому что говорить дальше было не о чем, а костёр продолжал гореть, трещать, пахнуть смолой, и в его свете Олег выглядел не как враг, а как простой, но уже надломленный парень, которого сюда привели чужие решения и собственные слабости, и которого теперь, по всем законам этого мира, проще было бы добить, чем тащить дальше. Я поймал себя на том, что не хочу больше связывать его на ночь, нет, не из жалости, а потому что хочу проверить, как он себя поведет.

— Поешь и ложись, — кивнул я, и короткость фразы была здесь не рубкой стиля, а рабочей командой. — Сегодня я не буду тебя связывать. Но… постарайся меня не провоцировать ни словом ни делом.

Олег не спорил, не благодарил, он послушно поел горячей «каши» и лёг, отвернувшись от огня, почти сразу провалившись в тяжёлый, неровный сон, в котором тело иногда дёргалось, а губы беззвучно шевелились, как у человека, который пытается сказать что-то, но боится открыть рот.

Я же остался сидеть у костра, держа винтовку рядом, глядя на то, как пламя облизывает ветки и превращает их в угли и поймал себя на мысли, что впервые за последние дни мне нужно не оружие и не план, а знание, потому что без знания «Браво-7» станет не спасением, а местом, где всё закончится… так толком и не начавшись.

— Маршал, — произнёс я мысленно, не как просьбу и не как молитву, а как вызов наставнику, который слишком долго молчал, пока я на ощупь учился ходить по чужой войне. — Мне нужен ответ. Что это за Голос, и что это за «давление», которое делает меня для тварей несъедобным и для людей — опасным?

Я не ждал, что он начнёт читать лекцию, и не хотел лекции, потому что лекции хороши в тёплых аудиториях, а не у костра в Мёртвом мире, где каждое лишнее слово может стать последним. Поэтому я просто сидел и смотрел на Олега, стараясь уловить любую перемену в его дыхании, и одновременно прислушивался к себе, к тому месту внутри, где, сначала, появились боль и растерянность, затем сменились на злость и страх, а теперь появилось ещё и холодная тяжесть, которая неожиданно успокаивала и давало уверенность и… силу.

И Маршал, наконец, ответил.

«Голос — это не болезнь и не дух, Виктор. Это паразит, который приходит из трещин и старается полностью подчинить человека, сделав его дверью»

Он сделал паузу, и даже в этой паузе я почувствовал его горечь, будто он вспоминал не теорию, а конкретные лица и события.

«А „давление“… это не просто твоя злость. Это твоя воля, которой ты пока даёшь форму злости, потому что иначе не умеешь.»

Я стиснул зубы, потому что формулировка была простой и от этого особенно неприятной: значит, я не «нашёл новую силу», я просто на секунду научился делать то, чему меня никогда не учили, и расплатился за это тем, что чуть не убил своего спутника.