Чтение онлайн

Кузнецов с тревогой думал о предстоящих штыковых ударах, которые он рассматривал как свой, еще до конца не использованный резерв. И представлял себе, что может статься с подразделением, кинувшимся в штыковую атаку на зарывшегося в землю противника, у которого в достатке автоматическое оружие.

— Идите в батальон, — приказал он старшине, после того как тот, удовлетворенно улыбаясь, доложил о полном уничтожении вражеской группы их же оружием. — Сегодня ночью вам предстоит работа.

План этот родился у него внезапно. Подумалось вдруг, каким опасным может быть расчет на традиционную удаль да на «штык-молодец». Война — школа не только для нас. И немцы, несомненно, скоро поймут, что нельзя быть беспечными, надо зарываться в землю. И тогда одного полкового артдивизиона будет недостаточно, чтобы подавить огневые точки и прикрыть атакующую пехоту. Правда, командир дивизии обещал артиллерийскую поддержку и даже танки. Но хватит ли этого на много боев? А то, что их будет много, Кузнецов уже не сомневался: до Демидова далеко, а от Демидова до Смоленска еще шестьдесят километров.

— Посмотрим, как они побегут, когда все наши резервы подойдут, — не раз говорил он бойцам. А сам, как прежде, так и теперь, думал о том, что гитлеровцы будут цепляться за захваченные города и села и может не получиться панического бегства врага, как это показывали в довоенных кинофильмах, а придется многократно прогрызать оборону, насыщенную таким вот оружием, в эффективности которого он теперь сам убедился.

Фашисты применили необычную тактику, в которой главное — движение. Стало быть, и мы должны действовать каким-то непривычным для них образом. Они спят по ночам — будем бить их ночью. Они обедают с двенадцати до часу — сорвем им обед. Они ждут атаки с фронта — а мы нападем еще и с тыла. Пусть мелкие подразделения просочатся меж разрозненными, еще не занявшими плотную оборону частями врага, и нападают в момент общей атаки полка, и уничтожают их штабы, и сеют панику.

Гитлеровцы окапывались. В бинокль Кузнецов рассмотрел несколько фигурок у дальних кустов, которые ритмично наклонялись и выпрямлялись — копали. Это и обрадовало: допекли-таки, и обеспокоило: зарывшегося в землю противника трудней выбивать. Успокаивала убежденность, что они немного успеют за одну эту ночь, что утром им придется оставить позицию. «Вот так бы и воевать, — думал он. — Выбил, не дал закрепиться, снова выбил». Но понимал: так не получится. Несмотря на поступающие пополнения, силы слабели. И было ясно: через день-два враг подбросит подкрепления, сняв их с других участков фронта.

Ночь обещала быть беспокойной. Еще не стемнело, а гитлеровцы уже начали ритмичный, как бой часов, обстрел. Каждые пять минут в воздухе слышался шелест, напоминающий полет утиной стаи, и где-то в лесу рвался снаряд. Кузнецов, собравшийся вздремнуть перед завтрашним боем, вскоре понял, что это не удастся. По крайней мере, до тех пор, пока нервы не привыкнут к раздражающей монотонности взрывов. Он поднялся с выстланного сеном топчана, стоявшего под старой березой, посидел минуту, ожидая, когда уймется боль в плече.

— Чего, Игнатьич? — спросил комиссар. Он сидел рядом на траве, в слабых отблесках угасающего дня читал письма вражеских солдат, захваченные накануне.

— Пойду проверю, как уходят группы, что немцам в тыл отправляем.

— Послушай, что я тут нашел, командир. Это тебе тоже полезно.

Комиссар поворошил шуршащие хрупкие листочки, вынул один.

— «Я думал раньше, что мы будем маршировать, но за полторы недели все изменилось. Мы теперь северо-восточнее Смоленска. Русские сидят в лесах очень крепко. Мы чувствуем на себе тяжесть их артиллерийского огня. Живем, как пещерные жители. Уже целая неделя, как мы не брились, не умывались. Можешь себе представить, как мы выглядим. Горячую пищу получаем только ночью. Но главное, чтобы остались целыми кости. Русские дерутся до последнего человека, и это, конечно, стоит нам многих трупов... Ефрейтор Грубер».

— А вот еще цитатки, — продолжал комиссар, переложив несколько писем. — Ефрейтор Хефлерм сообщает, что, по его мнению, эта война — самая кровавая и продолжительная. А это рядовой Беркеньер: «Я видел солдат: бельгийских, английских, французских и черных, но так упорно, как русские, никто из них не дрался...»

— То ли еще запоют! — Кузнецов был благодарен комиссару. Поддержал.

Уже совсем стемнело, когда он вышел на поляну, где старший лейтенант Васюков осматривал группу бойцов, закутанных в маскхалаты, увешанных оружием, нашим и трофейным.

— Ты что — каменный? — нервно говорил Васюков, обращаясь к широкоплечему увальню, стоявшему впереди строя.

— Почему каменный? — удивлялся тот.

— Не волнуешься.

— Я волнуюсь.

— Ты понимаешь, куда идешь?

— Чего ж не понять?

— Повторите приказание!

— Так что пройти незаметно и перерезать дорогу.

— Ну? Что дальше?

— Действовать по обстановке.

— Я те дам «по обстановке»! Держаться до последнего.

— Само собой. Умереть, но не отступить.

— И не просто умереть, а победить. Ясно?

— Ясно, товарищ старший лейтенант, — сказал боец так, словно на сеновале беседовал с приятелем.

Даже Кузнецова пробрало это неестественное спокойствие.

— Отдайте приказ еще раз, — сказал он Васюкову, предупреждающе махнув рукой, чтобы тот не подавал команды «Смирно!».

Ротный подтянулся и заговорил довольно четко и громко:

— Приказываю: отделению старшего сержанта Малышева скрытно лесами выйти немцам в тыл, оседлать дорогу у озера и удерживать ее до подхода наших подразделений.

— Хорошо, только не так громко, — сказал Кузнецов. И повернулся к Малышеву: — Повторите приказание!

И к удивлению, старший сержант не ошибся ни на одну букву. Только повторил таким убийственно равнодушным тоном, что Кузнецову и самому захотелось спросить, почему он так спокоен. Но не спросил, сдержался. И долго смотрел, как Малышев обходил строй таких же неразговорчивых бойцов, как уводил их в серый туман мелколесья.

Они шли плотным строем, след в след, несли по две короткие, обожженные на костре доски. Когда вспыхивали ракеты, прижимались к траве, терялись на ее пестром фоне. И снова торопливо шли через поле, покрытое кочками мелких кустов. Ракеты ослепляли небо в стороне, и, когда падали, на поле обозначались длинные подвижные полосы. За этот фланг гитлеровцы не боялись: сырая луговина упиралась в болото.

Молчаливые и гибкие, как тени, бойцы ползли по зыбкой жиже, подкладывая доски одну за другой. Когда серый свет ракет, похожий на утренний сумрак, падал на болото, Малышев чуть приподнимал сноп осоки, привязанный к фуражке, и удовлетворенно чмокал уголком рта: среди болотных кочек бойцов трудно было разглядеть даже с пяти-семи шагов.

Выбравшись на берег, они небрежно сунули доски меж кочек, знали: обратно этот путь заказан, впереди или смерть, или победа.

Теперь они ползли след в след, то и дело касаясь руками каблуков ползущих впереди товарищей, чтобы не отстать, не затеряться в темноте. Гребенка леса вырисовывалась на фоне неба, казалось, совсем близко, но они все ползли и ползли к ней и никак не могли доползти: ночь скрадывала расстояние.

Когда до леса, по расчетам Малышева, оставалось не больше двухсот метров, он вдруг зацепил рукой какую-то проволоку. В тишине разнесся сухой жестяной дребезг. От леса веером трасс ударил пулемет, и близкая ракета залила луг трепетным бледным светом. Малышев лежал распластавшись, слившись с травой, и не было в нем ни страха, ни особого беспокойства. Он терпеливо ждал. И осторожно ощупывал подвернувшуюся под руку пустую жестяную банку. Думал, что теперь и он тоже не будет выбрасывать банки и проволочки: в военном деле, как в хорошем хозяйстве, все должно найти применение.