Чтение онлайн

«Один за всех и все за одного!» Это очень, очень ошибочная идея! Она была хороша, когда были мушкеты и шпаги, но в наш век это глупая идея. Вспомните профессора Бреуса – есть геометрия Евклида (она применима для ограниченных пространств), а есть геометрия Лобачевского. Вы хотите вместить геометрию космоса в постулат – один за всех, все за одного. Это колоссальное заблуждение.

Он, Председатель, очень сожалеет, если смена его обличий натолкнула Иннокентия на столь ошибочную мысль. Он мог бы сказать ему, что менял свои обличья ему в угоду.

В некоторых религиозных кругах, разумеется экстремистских, бытует даже постулат: все люди – скоты. И имеют человеческую внешность только для того, чтобы им, экстремистам, было приятнее беседовать с ними, скотами. Нет-нет, он этого не придерживается и даже осуждает такой подход – попахивает примитивизмом, псевдонародной чапаевщиной. Легендарный комдив тем и отличался, что любую глупость оборачивал в свою пользу. Но вся беда в том, что от глупости нет никакой пользы. Впрочем, некоторые скоты приписывали и приписывают Чапаеву глупости, которые за ним никогда не водились.

Эврика, опять двойственность – вполне возможно, что и Василий Иванович Чапаев был индиго ! (Весело восхитился субъект.) Стало быть, какая-то истина есть в чапаевщине?! Есть. Но он осуждает такой подход.

На самом деле он явился в образе Зоро, чтобы напомнить Кеше, как они вместе пошли на обман. Как здорово, как красиво обманули всех. Даже индикаторы лжи не устояли. Вот что такое, когда они вместе, когда в тандеме. Вот что такое, когда лжёшь в удовольствие!

Да, он не будет скрывать – хотел использовать данный пунктик Инютина, но пунктик оказался слишком слабым и несущественным. Оказывается, в мире всё-таки существует святая ложь. Он сообщает это с прискорбием, потому что всё, что разрушает тандем, – прискорбно.

– Опять двойственность, но раз она не восхищает пэ-пэ-зэ, будем считать, что её нет, – явно иронизируя, сказал Иннокентий, но так называемый председатель Правительств Земли не уловил иронии, то есть на полном серьёзе воспринял: если что-то его не восхищает, то этого «что-то» просто нет.

– А как же образ Бэмсика и других? – кивнув на ковбойский пояс, сказал Кеша.

Сказал, и вновь как бы просверком озарила мысль: все, кто на поясе пэ-пэ-зэ, – это только остаточное электричество биополей, полные образы личностей отсутствуют.

С этого момента Иннокентий остро почувствовал, что так называемый пэ-пэ-зэ ищет удобного случая расправиться с ним. И это место подобрано не случайно. И не случайны меняющиеся обличья. И разговор о допотопной людской речи. Всё, всё здесь заготовлено загодя, и отступление исключено: или – или.

И он вспомнил, как, возвращаясь из дому, впервые очутился на этом замечательном холме. Именно тогда чудесная троица с великолепным мальчиком Адамом сообщила ему, что так называемый город будущего с летающими тварями он увидел как раз с места, на котором когда-то произрастало вечное дерево.

А потом они были здесь вместе с Фивой, и вечное дерево , которое стало деревом их вечной любви , венчало этот холм. И они смотрели на него как на парадную входную дверь в новый мир. А теперь здесь только столик с зелёным абажуром, они с пэ-пэ-зэ и ещё дёргающиеся и вскрикивающие сущности, присутствие которых только усиливает тягостность пустоты непонятно куда бегущего времени.

Между тем пэ-пэ-зэ распространялся, говоря, что образ Бэмсика – это его родной образ. А родной образ, как родной язык, запечетлевается в сознании отдельно от всех приобретённых. И он явил его Кеше, чтобы он вспомнил их встречу в кафе «Сталкер». Он желает, чтобы Кеша был ему братом.

И тогда Иннокентий сказал, что братом Бэмсику он никогда не будет, потому что слишком хорошо помнит их так называемую встречу. И состязаться с ним остережётся, потому что этот столик вовсе не столик, а замаскированный портал, врата ада, вход в астероидный пояс, в который превращена когда-то цветущая планета НеборобеН. И этот ковбойский пояс – жалкое подражание.

И сейчас же из груди пэ-пэ-зэ выдвинулся компьютер с шарообразным, напоминающим стеклянную голову, объективом, экран которого находился внутри, и в нём, проницая друг друга, скользили изображения какой-то другой жизни.

– Мы знали, что тебя нельзя соблазнить, ты нашёл истину, которой решил следовать. Ты слишком стал человеком. Но не это печалит нас – мы не можем вырвать тебя, индиго , из нашего круга.

Мир расширился, и в бегущих сверкающих брызгах материи он стал сбегаться в тестообразную, изнутри кипящую массу, которая, вспухая, лопалась и, разлетаясь мерцающими звездочками, опять соединялась в живую шевелящуюся массу.

– Вы хотели использовать Землю как строительный материал для возрождения планеты НеборобеН. Но она живая, и не мы ей дали жизнь. Мы на ней только гости. Истина не в силе, а в правде. Один за всех и все за одного, как за себя индиго .

– Ты слишком стал человеком. Ты исключён.

Кеша почувствовал, что земля заколебалась, и всё вокруг померкло, и он, упав, летит по бесконечному живому пространству сквозь мириады лучащихся звёздочек. И он закрыл глаза. И в ту же секунду услышал приближающийся железный вихрь допотопной электрички. Вихрь накрыл его, и он с горечью подумал, что не хочет ни будущего, ни прошлого, ему хочется быть рядом с Фивой. А ветер всё шумел и шумел, и он открыл глаза.

Вначале ему показалось, что его живой полёт сквозь мириады звёздочек продолжается. Но потом он понял, что ветер шумит в ветвях. Что звёздочки – это просветы между мириадами листьев гигантской кроны огромного дерева. Да, он узнал его – вечное дерево. Их с Фивой дерево вечной любви , которая всегда в настоящем, которая никогда не кончается.

Богдан Бонифатьевич проснулся с каким-то реальным ощущением, что он вот только что был на свадьбе аспиранта Инютина. У него как бы с похмелья кружилась голова, и он позволил себе с утра испытанное средство – стопку коньяка. Стопка не принесла облегчения. Он был взволнован – вот только что выслушал от матери массу упрёков и причитаний. Лучше бы уж отчитала его.

Оказывается, по её представлениям, он в течение ночи куда-то отлучался, не соизволив предупредить её. А когда вернулся, почему-то молчком прошёл мимо комнаты и даже не стукнул ей в дверь, чтобы она не переживала.

Может, он решил ввести в доме новые порядки, тогда тем более должен предупреждать. Какая бы она ни была, но она – мать.

Богдан Бонифатьевич, желая прекратить вздорность обвинений и, главное, стараясь успокоить её, сказал, что не предупредил из-за обычной своей рассеянности. Но лучше бы он ничего не говорил, потому что вызвал у матери ответную жалость и сочувствие. Именно жалость и сочувствие больше всего и расстроили.

Никуда Богдан Бонифатьевич не отлучался, прилёг в своём кабинете и уснул, причём дверь всю ночь оставалась приоткрытой. И он вдруг понял, что причина материнских обид не в избытке холестерина, с которым она ведёт постоянную борьбу, а в слабеющей памяти, за которой стоит уже не холестерин, а безжалостная человеческая старость. И ему стало грустно, он расстроился. А потому пошёл не на кафедру, а в лабораторию – там, среди молодёжи и опытов, он быстро придёт в себя.