Чтение онлайн

Когда же разговаривает с кем из богатеньких, и глаза прищурятся, и губы посинеют, а рука в кармане сжимает солдатский наган. С таким поговоришь... У него еще и винтовка стоит наготове в сельсовете. Власть!.. Еще в четырнадцатом подпаском был, каждый день кормили его хозяева по очереди. А теперь ему право дано, да наган, да винтовка - на наши, мол, головушки!..

Только к нему не посылали ночевать ответчиков: хата у него пустует, да еще и развалюха. Заявится на ночь к какому-нибудь хозяину, буркнет: "Стели!" Руки сложит на груди, как мертвец, ноги раскинет и храпит, толстые губищи в потолок выставив... Пух-пух, а пухнуло б тебе в нутро!..
– это кулаки о нем так. Выучился в Красной Армии грамоте - "Рабы не мы, мы не рабы" - и расписываться лихо. Сначала полностью выводил свою фамилию, а потом решил упростить дело, выведет "Поли..." и пружинку накручивает.

Говорю ему как-то:

– Да не присылайте вы, Ригор Власович, мужиков на ночь. Ну, что я для советской власти?..

– Нет, - говорит, - никак нельзя не присылать. Мне - что? Мне только руки нужны - гидру, живоглотов тех душить, а вы у нас голова что ни на есть настоящая. Ну как убьют вас, кто ж тогда пастухов в люди выводить будет? Теперь наша власть, нам и в люди выходить!..

Это уже второй или третий раз ночуют у меня куркули. А в первый раз случилось вот что.

Хатка у меня, как вы знаете, в три окна. Только со стороны кладовки нет окон.

В ту ночь я долго не мог заснуть. Было душно. Парило. Высокая луна окутана желтым кругом - к дождю. Желтый, липкий, как мед, свет стекал с гладеньких вишневых веток, сад был словно наполнен голубой дымкой, и тишина - мудрая и древняя, как мир, в котором жили наши пращуры. Не удивило бы меня тогда, если б из вишневых зарослей вышли ко мне длиннорукие желтобородые деды с ногами-корневищами.

Только ночь и объединяет нас с глубоким прошлым. Свет дня разрушает чары столетий, что обступают человека ночью. Неспроста ведь сказки и легенды рождаются долгими вечерами возле очага в ожидании необычной, далекой и жестокой силы, которая может прийти из тьмы.

И я почему-то ждал появления этой силы.

И я увидел ее. И услышал.

Затопали шаги на улице, послышался приглушенный разговор, потом затих. Шаги стали крадущимися, и это полностью отвечало моему представлению о ночи. Именно так могли выступать из темноты желтобородые деды с ногами-корневищами.

Темный силуэт заслонил мое оконце. Волосы зашевелились у меня на голове. Слишком это было реально, чтобы бояться чудес.

С минуту стояла тишина. Только тяжелыми толчками бились живчики на висках.

И вдруг загудели окна - одновременно, как по команде, загромыхали кулаками в рамы.

– Ат-крывай!

Все, кто был в хате, повскакивали. Ядзя взвизгнула и, кажется, прикрыла рот ладонью, ибо так же неожиданно и умолкла.

Мы засуетились, но никто не двинулся к двери.

– А-ат-крыва-ай!
– вновь взревели во дворе, а затем кто-то выругался зло, с вывертом.

– Подождут!
– сказала моя жена.
– Засветите каганец!

Я кинулся к печурке, ощупал все уголки, но зажигалки, как на грех, не находил. Однако минуту спустя она уже и не нужна была.

Желтое пламя за окном осветило комнату, звякнуло разбитое стекло, и огненный шар покатился по полу, едва не подпалив расстеленную возле лавки солому. Как оказалось потом это был клубок суровых ниток, пропитанный керосином, с камнем внутри.

– Ат-крывай, рас-туды, а то вкинем бонбу!

Я бегом бросился в сени, торопливо нащупал засов, и, не успел открыть дверь, как меня толкнули назад стволом винтовки.

– Р-руки!..

С поднятыми вверх руками я, пятясь, вошел в комнату, и что больше всего меня встревожило, так это взгляды моей жены да Ядзи.

Первым за мною ввалился здоровенный бандюга с круглым лицом, с круглыми, маслянистыми глазами, с черными татарскими усами и со шрамом через всю щеку - от губы до виска. За плечами у него висел кавалерийский карабин, по бокам болтались сабля и маузер в деревянной кобуре. Одет он был в чумарку, покроем напоминавшую черкеску. Подпоясан узеньким пояском с потертыми медными подвесками, бляшками. Мохнатую кубанку с золотым позументом накрест надвинул почти на самые брови. Это и был знаменитый на всю округу Шкарбаненко. За ним следом вошло еще четверо или пятеро его приспешников, одетых менее пышно, в потертых городских пальто, сермягах, свитках, в картузах с лакированными козырьками полумесяцем, в овчинных шапках, а один, похожий на цыгана, совсем простоволосый. Сколько их оставалось во дворе, и до сих пор не знаю. Но торчали они у каждого окна.

Бандитская осветительная шашка страшно чадила. Шкарбаненко поморщился и кинул через плечо одному из своих:

– Выбрось ты ету заразу!

Бандит торопливо выкрутил шомпол, проткнул им клубок и выбежал из дома.

В это время Евфросиния Петровна засветила уже масляный каганец.

– Ну, - сказал атаман и картинно подбоченился.
– Почему не аткрывали народным приставителям! И хто еще дышит в етой хате?

Я выступил вперед, но Шкарбаненко оттолкнул меня растопыренной пятерней.

– Ты, зараза, нам известный! А ты што за цаца?
– указал он пальцем в сторону Евфросинии Петровны.

– Не тычь, чертов Кузьмич!
– взорвалась моя жена.
– Не тыкать мне! Я здесь хозяйка!

– Сичас тут хазяин - я!
– сказал Шкарбаненко и гордо откинулся назад.
– А ежели тебе надоело быть в единственном числе, то я могу изделать множественное, - положил он руку на эфес сабли.
– Вишь, засмеялся бандит, - и я грамматику проходил!.. А ты хто есть, - подошел вплотную к Ядзе и пальцем поднял ее подбородок.

– Естем полька, - пролепетала Ядзя.

– А почому ты здеся? Чево не пошла за своими?

– Сирота, - пояснил я.
– У нее там никого нет.

Шкарбаненко молча оглядел меня с головы до ног, усмехнулся какой-то своей мысли и перевел взгляд на заложников.

– А ты? И ты?

– Обходчики мы, - вздохнув, ответил Тадей и искоса, с неприкрытой ненавистью посмотрел на меня.

– Потому как они, - указал на меня глазами Тилимон, - имеют касательство до новой власти.

– Угу, - выпятил губы Шкарбаненко.
– Так, так... А ты, часом, не еврейка?
– снова привязался он к Ядзе.

– Цо пан мувит?!
– содрогнулась та.
– Полька естем...
– И торопливо вытащила за шнурок нательный крестик из-за пазухи.

– А чем можешь доказать, что ты полячка? А может, у тебя ета... загоготал он. Его бандюги тоже захлебнулись от смеха.

Ядзя испуганно захлопала зелено-синими, в ту минуту почти придурковатыми, глазами, а Евфросиния Петровна от злости пыталась проглотить какой-то невидимый комок.

– Быдло! Она тебе в дочки годится!
– прорвало ее.

– Вот ты яка!
– атаман пожевал губами.
– Ты што ж желаишь, штоб мы и тебя проверили на етот предмет?.. Ты тож коммунистка?
– И он крадущейся походкой приблизился к Евфросинии Петровне.
– Как, ребятушки, годится она еще аль нет?