Чтение онлайн

Так вот: остается любовь - остается и жизнь. И я часто думаю: а какая же моя роль в ней?

Не ставлю я себе целью изменить ее или улучшить. "Все течет, все проходит, и нет этому конца..." Все закономерно и не зависит от воли отдельно взятой личности. Так я думаю. И не стану вмешиваться в земные страсти, не буду стараться влиять на события, пусть они, скажем, свершаются сами собой. А я только буду честно зарабатывать свою краюху и с чистым сердцем - когда смеясь, а когда и плача над судьбами людскими составлять не летопись, нет, а только скромные свои комментарии. Но имею ли я на это право? Жена моя любимая, Евфросиния Петровна, обзывает меня если не дурнем, то неразумным. Но скажите мне, люди: ведь любая жена, даже если она опекает в жизни корифея науки, руководит им, была ли она когда-нибудь высокого мнения об уме собственного мужа?..

И я признаю за ними за всеми это право, ибо ни один из мужчин, каким бы он ни был умником, не сможет народить дитя, а каждая женщина, даже не царица Савская или Клеопатра, способна на этот высокий, божественно мудрый акт. Да еще и не единожды!..

И я так думаю: среди тех простаков мужчин, которые наплодились черт знает для чего, я - не последний. Да и прожил уже немало - давненько разменял пятый десяток... Вот это и дает мне право заострить перо и, как говорят люди, - с богом!

ГЛАВА ВТОРАЯ, с которой, собственно, и начинается эта книга и в

которой автор рассказывает о Софии Корчук, ее дочке Яринке да еще о

Шлёме с Голубиной улицы

– Яринка, поди-ка сюда!
– позвала София Корчук свою дочку.

Услыхала ее девушка или не услыхала, но только сверкнула терновым глазом на мать, а сама продолжала воевать с наседкой: никак не могла загнать ее в сени. Распушив хвост, шагнет упрямая птица раза два, потом поворачивается и - шасть под руками; а желтенькие цыплята пушистыми мячиками катятся по спорышу за нею, да так, что даже кувыркаются. Девушка ловко собирает цыплят в подол, наседка на миг замирает, а потом бросается за своими детьми, Яринка прикрывается локтем и отворачивает лицо от рассерженной наседки, чтобы, чего доброго, в глаза не клюнула. А цыплята пронзительно пищат в подоле, от них жарко и щекотно ногам. Пятясь перед наседкой и смеясь, Яринка заходит в сени, осторожно освобождает цыплят из подола на дерюгу, перепрыгивает через наседку и прикрывает дверь.

– Ага, обманула!
– радуется она и вприпрыжку бежит к матери.
– Чего вам?

София с улыбкой смотрит на дочку. "Боже мой, вон какая вымахала!" Яркая, вся в складках, юбка выше щиколоток делает девушку еще стройней и гибче, - перетянута в талии, как оса. Загорелые ноги с высоким подъемом и длинными худыми ступнями так и мелькают, словно у водяной курочки, когда та торопится в камыши.

Смуглое лицо с ровным румянцем на щеках, с едва заметным пушком на верхней губе было открыто матери своею нежностью и добротою.

"Отец, вылитый отец...
– подумала София.
– Быть ей счастливой... Теплая щемящая волна подкатилась к сердцу: - Дай-то боже, дай боже!.."

Рослая, как и отец, с неширокими покатыми плечами, хотя и худенькая, но не тощая, глаза темные, цвета спелого терна - тоже как у отца. В молодости он походил на застенчивую девицу. София и до сих пор не понимала, как такого могли взять в солдаты. Как он мог стрелять из ружья, людей убивать?.. Или штыком колоть, если и мышь вилами, бывало, не приколет? София как завидит серую, бросается за нею по всем углам, а Микола только улыбнется и скажет: "Да пускай себе... Ну, посмотри, со страху на стену карабкается... Такая маленькая разве объест кого?.." Ну и чудак!.. Настоящий хозяин одному нищему подаст, а второго уже и выпроводит, а чтобы чертову тварь жалеть, ну и ну!..

Чудной был покойник, царствие ему небесное!

В мирное время не брали Миколу в армию - единственный у матери, а потом, когда загребали слепых и хромых, погнали и его на позиции, а Яринке к тому времени всего десятый пошел - вторую группу закончила. А там... а там... Горюшко мое, вдовья доля горькая... Только и остались разве что на память о муже - шуба его, синим сукном крытая, шапка из смушек, да пояс красный, да воспоминания про ночи нежные и горячие, да дочурка словно тополек...

– Иди, иди!
– с напускной строгостью прикрикнула на дочь София.

И не обняла лишь потому, что в одной руке держала гаечный ключ, а в другой - ведерко с коломазью.

– Как колеса подмазать - не дозовешься тебя!..

Налегая всем телом на ключ, открутила гайку, подставила широкую спину под полудрабок.

– Ну!

София приподняла телегу, Яринка покачала колесо, стянула его на край оси и стала торопливо водить мешалкой с колесной мазью по оси, от усердия высунув язык. Точно так же, покачав туда-сюда, надела колесо и, довольная, раскрутила его.

– Уже! Теперь давайте я!

– Успеешь еще надорваться.

– А куда это вы, мамо?
– спросила девушка, когда они закончили работу.

– Завтра в город. Наняли матушка с учительшей.

– Так у попа свои же кони.

– Работник захворал.

– Мам!

– Чего тебе?

– А если мне с вами?

– Ты что - маленькая? А хозяйство-то на кого?..

– Ну, возьмите!

– И думать не смей!

– А вот и поеду!
– капризно надула губы девушка.
– Как вам, так все можно! А я - что? Поеду, поеду, вот крест святой, поеду!
– с подчеркнутой уверенностью сказала Яринка, и голову подняла, и брови нахмурила.
– Так и знайте! Ага!

– Поговори, поговори мне еще...
– спокойно пригрозила София, поджала губы и направилась в дом.

Но в хате побурчала немного для порядка и решила взять дочку с собой.

"Вот обрадуется!..
– подумала она и улыбнулась про себя.
– Ведь впервые в город попадет, поглазеет..."

– Вот так бы и разъезжать...
– зачастила она.
– Кого же, скажи, мне на хозяйстве оставить?.. Идти кланяться кому-то... И яиц недосчитаешься, и молоко чужие языки вылакают... одни убытки... А то еще соседские мальчишки хату спалят... или в колодец падаль какую кинут...

– Ну, начали!
– с досадой сказала Яринка и отвернулась.
– Уже и свету мне не видать из-за вашего хозяйства...

– Оно и твое тоже!
– строго сказала София.
– Для кого все это копила?

– Ай!

Долго и сердито молчали.

Держа шпильки в зубах и выпятив грудь, София закручивала косу в узел, изучала в зеркальце, вмазанном в стене, раздосадованное лицо дочки. Пригладила волосы, повязала косынку и только потом сказала:

– Сходи к бабке Зайчихе, спроси, может, завтра придет... А я ей, скажешь, платок в гостинец привезу.

Не успела договорить, как Яринки и след простыл.

Вернулась запыхавшаяся, с влажными от счастья глазами, и в голосе ее было столько радости, что захлебывалась.

– Сказали баба - придут чуть свет...
– И впилась в лицо матери выжидающе-восхищенным взглядом.
– Вот видите... видите!..
– и бросилась к сундуку. Выкидывала одежду прямо на пол, искала праздничную.

– Тю, шальная!
– в сердцах крикнула София. Подобрала все разбросанное и стала складывать одно к одному на скамье.