Чтение онлайн

– Ага, да перейдут на меня твои горести и невзгоды... Так вот. Вода в мой двор попадает по арыку, идущему через сад Махмуда-аги. А там садовник господина Махмуда-аги посадил урусские красные баклажаны. Вода проходит мимо корней урусских красных баклажанов, а потом попадает в мой сад... Теперь я хочу знать, урожай на моем огороде можно считать праведным или неправедным?

Между Сеидом Азимом и Ахундом Агасеидали сидело множество людей, но при последнем вопросе глупого Мешади Рагима оба сеида посмотрели прямо друг другу в глаза, словно пики вонзились. Тотчас Ахунд прикрыл глаза, словно хотел скрыть от Сеида Азима свои мысли. С чувством острой жалости Ахунд Агасеидали слушал Мешади Рагима. Что делать?.. В нем боролись два ответа, первый рвался с языка: "Земля в воле аллаха, вода тоже принадлежит аллаху, растение, посаженное и выращенное, тоже аллаха, и солнце, которое заставляет круглые зеленые плоды становиться красными, подвластно воле аллаха. Что с того, что новый, ранее неведомый в этих местах овощ назвали русским баклажаном? Эй, сын покойного, не будь дураком, конечно же плоды твоего сада праведные..." Но другой голос подсказывал: "Нет, нет, не говори так! Этот вопрос потянет за собой ниточку других, на которые так просто не ответишь..." В этой борьбе одержал голос третий...

Ахунд будто очнулся от раздумья и медленно произнес:

– Это реши сам, Мешади Рагим, на твое усмотрение оставляю решение этого вопроса...

И он сам, и все присутствующие знали, что раз Ахунд не сказал своего решающего слова, то осторожный Мешади Рагим перестанет поливать свой сад водой, которую с этой минуты будет считать "полуправедной, как заячье мясо". Ему предстоят заботы, связанные с проведением нового арыка из другого родника, а в первое время бедняга будет покупать воду у водоносов.

Ахунд в сопровождении служителей мечети и его канцелярии покинул святое место молитвы. Сеид Азим сопровождал его чуть позади. Когда Ахунд краешком глаза удостоверился, что Сеид следует за ним, он остановился:

– Господа, извините меня, я должен расстаться с вами. Меня ожидает беседа с моим двоюродным братом. Простите, расстанемся.
– Он поднял в молитве тонкие белые руки до уровня висков, воздел их к небу и распрощался со всеми.

Приветливая, ласковая улыбка на устах Ахунда Агасеидали угасла с последним прощанием:

– До свидания, да благословит вас аллах!

Сопровождающие остановились и в почтительном молчании ждали, пока духовный пастырь не удалится на значительное расстояние.

Ахунд снова и снова взвешивал свои ответы во время религиозного диспута. Он понимал, что правдивый и мужественный поэт, исключительный талант которого он высоко ценил, вправе требовать от духовного пастыря справедливости. Теперь он предстал перед проницательным взором Сеида Азима.

– Ахунд-ага, почему вы дали Мешади Рагиму такой неопределенный ответ?

– Если бы ты был на моем месте, как бы ты ответил?

– На вашем месте - вы, Ахунд-ага! Моего ответа они не ждали...

– Но если бы власть была в твоих руках, что бы ты сказал?

– Власть - в руках счастливца, Ахунд-ага... Я бы сказал так: "Земля аллаха, вода аллаха, плоды аллаха, сын покойного. Облака, ветер, луна и солнце по воле аллаха ждут, чтобы ты вырастил и съел свой хлеб... Появившееся у нас новое плодоносящее растение "русским" называют невежды, которые отрицают все, что им неведомо".

Они остановились. Ахунд с трудом дышал по мере того, как дорога поднималась вверх, а сейчас он просто задыхался. Он устремил внимательный, печальный взгляд на собеседника. В его глазах поэт увидел глубокую тоску. "О благородный старик! Разве ты не видишь, что твоя безграничная вера в догматы религии наносит вред делам любимого тобою народа?" - подумал он, а вслух добавил:

– Или по поводу того вопроса, который задал вам Мешади Магеррам... Извините меня, Ахунд-ага! Я не буду обсуждать ваше действительное мнение о русских школах, я не говорю, что ваш совет будет использован для надругательств над невинным мальчишкой... Вы еще больше укрепили фанатичного отца в его неистовстве... Я только хочу знать, из чего вы исходили? Ведь вы прекрасно понимаете, что великий творец, создавший на земле все живое, создал и русских, и армян, и грузин. И если бы он счел, что эти народы-нечестивцы оскверняют землю, для него бы не составило труда послать ангела смерти Азраила, убрать их с земли сокрушающим ураганом, землетрясением, наводнением. Или наполнил бы клюв горной ласточки каплей расплавленного огненного камня из ада, способной убить все живое, и излил бы на их головы...

Поэт почтительно взял старика за локоть и повел его вверх к Минахору.

– Зная все это не хуже меня, вы способствуете невежеству этих несчастных, противоборствуя даже тем ничтожным крохам знания, которые проникают к ним, - продолжал Сеид Азим.

– Ты думаешь, что я не хочу, чтобы выучились и вышли в свет дети моего народа? Что я не желаю ему счастья?

Изучая богословские науки, Агасеидали мог с убежденностью утверждать, что всевышний един. И коран, и талмуд, и евангелие - это святые книги, посланные аллахом. А Моисей, Иисус и Мухаммед - пророки великого творца. Все эти религии, по его убеждению, призывали людей к добрым делам, к праведному пути. Старик не мог не признать, что новые люди из иноверцев выводят людей на дорогу знаний. Ну что ж, пусть открывают школы вместо медресе, пусть обучают детей мирским наукам. Однако его пугало и беспокоило другое: как бы молодые, вступив на этот путь новизны, не удалились от мусульманской веры, от аллахом завещанных законов шариата. Как тогда собрать всех мусульман воедино, когда и сейчас разгораются бои между суннитами и шиитами, бабидами, мултанийцами.

– Представители всех религий ведут борьбу за число своих приверженцев, почему я - пастырь мусульман - должен отказаться от борьбы? Аллах един, но пути достижения истины разнятся. Мы не можем свернуть с нашего пути, предначертанного нам с тобой великим пророком.

– Но почему, Ахунд-ага? Новое проникает в наш народ посредством иноверцев, так как среди них больше ученых. Каким было положение нашего народа в прошлом веке при хане? Была ли хоть одна школа? Законы религии укрепились, а дело просвещения стояло на месте. А в это время соседние народы овладевали светскими науками. Только немногие из наших соотечественников, уехавшие в другие страны или в Россию, познали исторические и естественные науки.

– Но некоторые из них изменили своей религии, отошли от веры отцов и приняли христианство, избави аллах! Стали нечестивцами, хуже рожденных в иноверии.

– Их толкнули на перемену убеждений те, кто противостоит просвещенности нашего народа, кто в светских науках видит только угрозу религии. Пока каждый отец, взяв за руку своего ребенка, не поведет его в школу, где можно получить лучшие знания, независимо от того, какая это школа: русская, армянская или татарская, прогресса не будет. Школа должна определять будущее ребенка, будет ли он образованным человеком или научится только отличать мусульманина от немусульманина. Духовные пастыри народа ставят перед народом националистические преграды.

– Ты не можешь упрекнуть меня в том, что я пристрастен в решении споров между мусульманами, молоканами или армянами. Для меня важна прежде всего истина!

– Я знаю, Ахунд-ага, ваше имя чисто и свято для всех, живущих в Ширване. Но не забывайте, что основная масса местных молл такие, как Молла Курбангулу!

– Дитя мое, берегись! Не боишься ли ты, что наши соотечественники, люди грядущих поколений вспомнят нас не с благодарностью, а с проклятиями? Новое несет с собой необратимые перемены, предусмотреть которые человек не может. Хорошему часто сопутствует дурное!

Ахунд говорил со страстной убежденностью о проклятии грядущих поколений, воздевал руки к небесам, будто стремясь предотвратить катастрофу. Поэта пугали страстность и пророческий тон его речи. "Почему он так убежден в своих пророчествах? Ошибаются ли такие просвещенные люди, как господин Мирза Фатали Ахундов, господин Гасан-бек Зардаби? Но если они ошибаются, то тогда правы Молла Курбангулу, Закрытый и Алыш? Неужели старику не ясно?"

Ахунду все труднее было дышать. Он задыхался, при каждом вздохе плечи его поднимались, грудь вздымалась, при выдохе он съеживался, из горла вырывался хриплый, надрывный кашель. С каждым шагом он все больше опирался на Сеида Азима, последние метры по дороге к дому он почти повис на руках поэта. Сеиду Азиму было очень жаль больного старика. "Несчастный толкователь законов шариата! Нет среди твоих приспешников толкователя и врачевателя твоей болезни! Если бы кто-нибудь из детей твоего народа выучился пораньше, он бы смог помочь тебе... А молитвы и жертвоприношения твоих последователей не очень-то помогают даже такому святому человеку, как ты..."