Чтение онлайн

Так как мы были совершенно неизвестны, миссис Пессл предложила, чтобы ее дочь, тогда уже достаточно хорошо известная клавесионистка, присоединилась бы к нашему сольному концерту, по очереди с нами появляясь с произведениями на клавесине.

Настал знаменательный день, а вместе с ним — наш великий шанс. Серьезно и торжественно стояли мы на сцене в Городском Зале. Ни грима, ни ненужных улыбок, все сосредоточено на исполнении великого песнопения Баха. Зал был заполнен на три четверти. Многие из них были «контрамарочниками», другие — любопытными менеджерами со всех мест, пришедшими послушать этот новый аттракцион — поющую семью. Насколько они хороши? Могли ли привлечь широкие слои публики со всей страны? Есть ли у них деньги? Многие из них ушли еще до того, как в воздухе торжественно прозвучал последний хорал: «Jesu — meine — Freude!»

Некоторые люди, однако, были серьезно взволнованы и даже пришли сказать нам об этом. Высокий, молодо выглядящий мужчина стремительно ворвался за кулисы и с влажными глазами, схватив мои руки обеими своими, сказал очень взволнованным голосом:

— Это, я уверен, именно то, чего хотел Иоганн Себастьян. Вы должны прийти и повидать меня в Публичной библиотеке. Я Карлтон Смит.

Теперь настала бессонная ночь ожидания утренних газет, которые должны были решить нашу судьбу в печати. Либо мы сделали себе имя, либо…

На следующее утро прибежали возбужденные Эдит, Йелла и миссис Пессл, каждая размахивая газетами и восклицая:

— Замечательно! Отлично! Грандиозно!

Они прочли нашим гудящим ушам, что мы были «как никакая другая ныне живущая семья»; что «когда восемь членов одной семьи играют и поют так, как это сделал в субботу ансамбль семьи Трапп, музыка кажется просто чудесной»; «как хор, Траппы оказались изумительны. Они совершенно очевидно обладают либо абсолютным слухом, либо совершенно необычной памятью на тональности. Эффекты, достигнутые в номерах Преториуса, Лехнера, Айзека, относились к тем, которыми обладают музыканты с отличительным стилем. Их работа в сложном песнопении Баха была точной и верной в передаче усилий композитора. Это было потрясающее музыкальное зрелище». Все это венчалось значительной ежедневной газетой, которая выделила две колонки и, среди прочего, писала: «Было что-то необычайно милое и привлекательное в скромных, серьезных певцах, когда они образовали тесный полукруг вокруг своего руководителя для первоначального предложения; красивая, осанистая (!) мадам фон Трапп в просто черном, остальные — в черно-белом. Было естественно ожидать от них работы повышенного изящества, и в этом они не разочаровали», — и так далее, длинная колонка. К этому времени большинство из нас скакали вокруг в радости и ликовали. Наконец кто-то стал интонировать «Nun Danket Alle Gott» — великий гимн благодарения Баха. Мы были ужасно счастливы, что «сделали себе имя», хотя еще не знали, что это означало.

В понедельник утром мы нанесли обещанный визит в Публичную библиотеку, чтобы повидать Карлтона Смита. Он разговаривал с джентльменом, которого представил как профессора Отто Альбрехта.

— Отто — любитель музыки, и я все рассказал ему о вас, — Карлтон сиял. — Между прочим, какие у вас планы?

— Мы сейчас подыскиваем место, где могли бы поселиться на следующие недели. Этот отель такой дорогой, — ответил Георг.

Лицо профессора Альбрехта зажглось.

— Я знаю меблированный дом, который сдается, недалеко от места, где я живу.

И в истинно американской манере он сделал пару телефонных звонков, и все было улажено. Плата была сто долларов в месяц, и мы могли переехать прямо сейчас.

Георг и старшие девочки отправились вперед, вместе с Отто Альбрехтом, чтобы приготовить дом. Очень скоро уже было Рождество, и нам с Барбарой очень нравилась идея спокойно устроиться где-нибудь, чтобы некоторое время под нами ничего не двигалось. Дом был в Джемэнтауне, Филадельфия. Когда мы вышли на Северном вокзале, там нас ждали Георг, Отто Альбрехт и несколько машин. По дороге от вокзала к Джемэнтауну Георг сказал:

— Это совершенно неописуемо. Абсолютно посторонние, друзья Отто Альбрехта, останавливают машины и заходят, чтобы узнать, чего у нас не хватает. Потом они возвращаются с ложками, вилками и ножами, стаканами, одеялами, один принес кровать, другой — кружки и кастрюли, а один даже пришел с коробкой пластинок. Сейчас у нас дома патефон. Теперь они приехали со своими машинами, чтобы помочь мне устроить семью. Это квакеры из Общества Друзей, как мы привыкли называть их в Европе.

Общество Друзей. Они не были мне в новинку.

После первой мировой войны, когда несчастья преследовали меня, студентку в Вене, голод стал столь ужасным, что было невозможно учиться или выполнять какую-то работу. За кусок еды каждый мог пожертвовать всем. В этот критический момент в Вену приехало Общество Друзей с едой, и каждый студент, и каждый школьник стал получать одну порцию горячей еды в день. Иначе меня могло бы и не быть сейчас. Такое никогда не забывается. И здесь они опять встретились на нашем пути — Друзья.

Когда мы вошли в нашу общую комнату, в камине горел огонь, и из патефона звучал великий «Хор Аллилуйя» из «Мессии».

Георг, заметив, как я была измучена, взял меня за руку и обнадеживающе сказал:

— И все это даровано тебе будет.

Да — друзья — один из редчайших даров в мире.

На следующий день было воскресенье, и перед нашим домом остановились две машины. Из них вышли Отто Альбрехт и Рекс Крофорд, его друг.

— Мы хотим познакомить вас с Генри Дринкером, — сказал Отто и пригласил нас сесть в машину. — Он большой любитель музыки, и раз в месяц у него дома большая компания поет музыку a cappella, как раз, как вы делаете. Я уверен, вы понравитесь друг другу. — И мы вышли.

В очень большой комнате было порядка ста двадцати людей, собравшихся вокруг высокого, по-мальчишески выглядевшего человека. Мы были далеко за его спиной и не слышали, что он говорил, да в этом и не было необходимости. Он просто излучал энтузиазм. Потом он поднял руку — на зал пала тишина, и он принялся дирижировать своими гостями в «Реквиеме» Иоганнеса Брамса. Нам дали ноты, и мы запели вместе с ними. Мистер Дринкер не был ни великим дирижером, ни обладателем выдающегося голоса, но никогда не беспокоился об этом. Он был самым искренним почитателем музыки, какого мы когда-либо видели. Когда кончилось особенно красивое место, он прервал музыку, опустил руки и сказал с заразительным пылом: — Как изумительно! Как замечательно! Ах, давайте опять это повторим?

И мы повторили это вновь. После часа такого интенсивного музыцирования каждый казался созревшим для ужина. Во время перерыва нас представили мистеру и миссис Дринкер. Отто рассказал им о нас. В конце вечера, когда большинство людей уже разошлись по домам, Отто спросил, не можем ли мы спеть что-нибудь для нашего хозяина. Мы с радостью сделали это, выбрав наш любимый хорал Баха «Wie schon leuchtet der Morgenstern» [15] . С этим единственным номером, который мы спели, мы проложили дорожку прямо в сердца Дринкеров.

Рождество миновало тихо и мирно. Дороти и Рекс Крофорд, Мириам и Отто Альбрехт, наши соседи, миссис Хельбет, и некоторые из их друзей, включая Дринкеров, опустили перед нашей дверью корзины и пакеты, и бедные эмигранты из Австрии обнаружили себя перед шестью индейками и корзинами с тортами, фруктами и другой снедью, книжками и игрушками для маленьких детей, книгами и пластинками для взрослых. Когда Георг увидел мои слезы по поводу явной перспективы иметь электролампочки на елке, он обошел всю Филадельфию и в конце концов все-таки нашел настоящие свечи и подсвечники. Теперь последнее облачко исчезло, и это было самое замечательное Рождество, которое мы могли вспомнить. Вместе с Петером и Джоном мы должны были сказать нашим друзьям: у нас нет денег, но все, что у нас есть, мы отдаем вам, — это были наша музыка и наши молитвы. Мы пригласили их в Рождество на вечеринку помочь нам с многочисленными пирожными и тортами, и два с половиной часа пели для них — лучшее, что мы могли были дать.