Чтение онлайн

Я отвернулся и пошел в сторону.

В другом конце двора на свежевыструганных балках сидели поручики Кечупрак, Аксаев, подпоручик Тяглов и мичман Дегтярев, за что-то дисциплинарным порядком высланный к нам из флота. Они вполголоса беседовали. В стороне от них стоял поручик Горбик, совсем еще молодой, синеглазый офицер с русыми кудрями, непокорно выбивающимися из-под фуражки. Поручик Горбик чистил винтовку. Щеки его были по-детски вздуты; он сопел, старательно водя по каналу ствола шомполом — то вверх, то опять вниз… На крыльце, растопырив ноги в драных сапогах, сидел подпоручик Морозов. Как когда-то вольноопределяющийся Ладин, подпоручик Морозов почти перестал разговаривать. Борода его разрослась в стороны и, цепляясь за плечи, ровным полукругом лежала на груди.

— …а рыбы-то, рыбы! — доносились до меня отдельные слова поручика Аксаева. — Как опустишь в глубину невода эти… Честное мое слово!.. Эх, господа!.. Э-эх, мои милые!.. Хороша наша Белая!.. Э-эх, и река же!..

Бой за колонией продолжался. Но артиллерия красных, все время бившая по стрелковым цепям, вдруг перебросила огонь на резервы и стала бить по колонии.

По улице понеслась пыль. Громыхая, промчалась пустая телега.

— Сюда!.. Четвертая!..

Вдоль заборов бежал поручик Барабаш. За ним, звеня котелками и винтовками, — его рота.

— Ага, накрыл татарчонка! — крикнул смеясь поручик Пестряков, неохотно подымаясь из-под забора. — Свиное ухо, штаны в заплатах, стрекача дал?..

Через минуту черные взлеты земли кружились уже вдоль пустой улицы.

Мы также отошли за дом. Стояли молча, слушая, как по улице мечется грохот огня.

— Отыщет!..

— Кого?.. Тебя?..

Грохот бежал все ближе и ближе.

— Неугомонные какие!.. Что?..

— Озверели, говорю…

— Это, господа, красным бешенством называется. Это…

И вдруг грохот рухнул к нам через крышу и, расколовшись, раскатился во дворе.

…Когда мы вновь приподняли головы, из-за угла дома еще падали последние комья земли.

— Здорово! — сказал поручик Иванов 2-й, выглядывая из-за угла. — А эти-то — что угорелые!.. Глядите, в хлев угодило!..

По двору — все вкруговую — бегали две свиньи. За одной, то рассыпаясь во все стороны, то вновь сбиваясь в кучу, катились маленькие розовые поросята.

— Lisalotte!.. Lis'lott', zuruck!.. [7] — раздался испуганный женский голос, кажется с крыльца дома.- Lis'lott'!..

Но над нами вновь загудело. И опять мы упали на землю, и опять из-за угла посыпались комья земли.

Потом все стихло…

— Да шевелитесь!..

Подпоручик Морозов стоял уже посреди двора. Держал на руках девочку. Штаны его были в крови. Красные широкие пятна все ниже ползли по грязному сукну и медленно опускались за голенища.

— Санитара!.. Да зовите санитара… Фельдшер!.. — хрипло кричал подпоручик Морозов.

А со ступенек крыльца, в первый момент нами вовсе не замеченная, подымалась выбежавшая за девочкой колонистка. Встав на колени, она подняла на подпоручика Морозова бессмысленные, круглые глаза, потом вскочила, качаясь, подбежала к нему и вдруг, точно сразу же потеряв все нужные слова, нераздельно, по-звериному закричала.

…Наконец подбежали санитары.

У девочки были оторваны обе ступни.

Звенели винтовки. Толкая друг друга, мы понуро шли к воротам. Около ворот лежала убитая свинья. Под живот ее тыкались розовые, веселые поросята.

— Равняйсь!

Когда мы пошли вдоль улицы, черная пыль неслась уже далеко за огородами.

— Еду, еду — следа нету; режу, режу — крови нету!.. — Поручик Ягал-Богдановский засмеялся.

— Хороша загадка, а?.. Лодка, думаете?.. Никак нет, — первый Дроздовский полк… Ишь как пятки намазали!.. И отдохнуть не дают. Задержались бы где!..

Но от Гейдельберга до Васильевки отдыха не было. Не было и крупных боев. Отступив от Гейдельберга, красные защищались вяло, все глубже оттягиваясь к северу.

Васильевна встретила нас толпами баб.

— Эй, вы там!.. А мужики где?.. — не слезая с подводы, крикнул командир офицерской роты, полковник Лапков.

— Угнали, родимый!.. Всех что ни есть угнали!.. Большевики, родимые, угнали, а куда — и не знаем вовсе!..

— Знаем эти песни! А камыши не пощупать ли? Пулеметом? А?.. То-то! Ну, марш по хатам! И чтоб борщом кормили! Поняли, бабы?

Прошло два дня.

…За Васильевкой опускалось солнце. Я сидел на камне возле дороги к горбатому мостику и смотрел, как над крышами хат кружатся голуби. Крылья голубей казались золотыми. Золотыми казались и верхушки тополей, в листву которых черными пятнами прятались скворечники. Под мостом в маленькой быстрой речушке, заросшей пыльной крапивой, поручики Кечупрак и Аксаев стирали белье.

— А может быть, вы, поручик, знаете, куда это ночью сегодня дежурный взвод ходил? — спросил меня поручик Кечупрак, выжимая воду из рыжей недостиранной рубахи.

— Третий? Нет, не знаю… А что, ходил разве?

— То-то оно и есть, что ходил…

Поручик Кечупрак выжал из рубахи последнюю воду и поднялся ко мне на дорожку.

— И, знаете, — вот это и кажется мне странным, — ведь увели его, знаете, тайком. И никто из них ни слова не говорит… В заставу, говорят, ходили, а какая там, к черту, застава, когда я великолепно знаю, что в заставу ходил поручик Барабаш со своей четверкой… Ну как, Аксаев, готово?

Поручик Аксаев стоял на коленях перед речкой и, засучив рукава гимнастерки, пытался поймать какую-то забежавшую на отмель рыбешку.

— Господа, темнеет, — сказал я. — Идемте!

Когда мы шли к нашим халупам, к северу от Васильевки неожиданно затрещали пулеметы. Мы ускорили шаг. Потом побежали.

Бой шел всю ночь. Иногда совершенно затихая, иногда вновь забегая в тишину тревожными пулеметными очередями.

Мы сидели на улице, курили, пряча огоньки за забором, и шепотом разговаривали. Разговоры кружились все около одного и того же: куда прошлой ночью ходил третий взвод и зачем он упрямо не отвечает на все наши вопросы?

— Не поймешь, истинное слово! — Подпоручик Тяглов плюнул на огонек папиросы, и, склонив голову, стал прислушиваться, как шипит окурок между его пальцами. — У меня там земляк есть, в третьем взводе. Тоже тобольский… Да и тот молчит… Дело это, видно, серьезное…

— Господа, мне кажется, если кто из нашего взвода и знает, то это только поручик Горбик.

— А и правда!

— Поручик Горбик! Поручик Горбик!

Но и поручик Горбик тоже только разводил руками.

— Да не знаю я, господа. Ей-богу, не знаю. Меня, господа, не звали.