Детская проза

— Дедушка, давай с тобой на пари: календарь-то наш врет! Дедушка задумчиво кивает головой и завязывает новый узелок в плетке. Дразнила почуял, что за ним никто не следит, и шаг за шагом подбирается к меже. Перевернутый плуг волочится за ним. Добравшись до межи, мерин щиплет седую от росы траву. На…

Оборванец что-то буркнул себе под нос. Диме послышалось весьма обидное словцо. — Что такое? Что ты сказал? Повтори — тяжело переводя дух и глядя на рыжего в упор, глухо отчеканил он, и сжал руки в кулаки. Тогда смуглая девочка в лохмотьях и с босыми ногами в ссадинах и царапинах, неожиданно…

— Папка! А это за рощей море, правда? — Нет, дочка. Там луга, поля. Это потому, что очень далеко, потому и кажется синее, как море. — Пап! Но ведь там же должно быть море! Ты мне сам говорил. Ну хоть далеко-предалеко, все равно ведь там море?! Может, я такая глазастая, что вижу его…

Уже и речь началась, и все почтительно примолкли, а я никак не могла успокоиться. Отвлеклась, только когда вещание про славные традиции и тому подобную чушь закончилось и дело дошло до первоклассницы с перевязанным бантом колокольчиком. На крыльце нарисовался Серега Рогожкин, длинный сутулый очкарик…

– Дам, дам; и сахару дам. Обними меня покрепче, еще крепче. Вот тебе два кусочка. Хоть сахар тебе и вреден, но пусть уж сегодня будет твой праздник. Ведь нам недолго оставаться вместе, и я хочу дать тебе все, чего бы ты ни пожелала. Цепкие пальчики Нэнси немилосердно мяли креповую оборку траурного платья…

– И повернись, когда с тобой мать разговаривает! – Ну что ты творишь? – Катя освободила локоть и нагнулась за картофелиной. – А ты не груби! – Я не грублю. Ты уж определись, чего хочешь, чтоб я картошку чистила или тебя слушала, – буркнула Катя. – И то и другое! – Я не Юлий Цезарь, – огрызнулась…

И посмотрела на меня. Зловеще. Конечно, не так зловеще , как я, но все равно, я решила, что лучше не спорить, подчиниться родительскому произволу. Гоша тоже спорить не стал, он у нас вообще никогда не обостряет, его к анчару за смолой пошлют, а он, дурачок, и рад – внимание обратили. Ну, может,…

Вдруг что-то темное камнем сорвалось с дерева на спину косули. Она упала с переломленным хребтом. Козел сделал отчаянный прыжок с места и мгновенно исчез в чаще. – Рысь! – ахнул Андреич. Раздумывать было некогда. «Бах! Бах!» – один за другим грянули выстрелы двустволки. Зверь высоко подскочил…

– Это правда, но старый дом им порядком надоел. Кроме того, им было жарко в маленькой комнате, – отозвалась Камила. – Ну, это не совсем так. Сидели они всегда у самой двери, их продувало, а постели так просто стояли прямо против окна, там тоже не жарко. – Ну, хорошо! – кивнула Камила. – Поживут они…

Гроза надвигалась. Причудливо разорванные черные тучи, пугливо толпясь и сдвигаясь, как бы прижимались друг к другу — в страхе перед тем надвигающимся таинством, роковым и могучим, что должно было произойти в природе. Предгрозовой бурный и дикий вихрь кружил в ущельях и терзал верхушки каштанов и чинар…

— Убёг... — А когда прибежит, когда? Где же сказка?! Тогда бабушка вдруг разозлилась и говорит: — Не ваше дело, — говорит. — Сами всё равно ничего придумать не можете. — Нехорошо бабушку расстраивать. Гляди, она уже не в себе, — говорит Вася. — Пусть всё равно про зайца рассказывает! — Да она не…

— Это что? — спрашивает Сашук. — Город. Измаил. Дома становятся все больше, все длиннее и все выше. Сашук высовывает голову из кабины, выворачивает ее, чтобы сосчитать окна, но все время сбивается. Город большой. Как десять Некрасовок. Нет, наверно, как сто… И улицы здесь совсем другие. Обсажены деревьями.…

— Тебе, Алик, сколько — одиннадцать? — Почему это? Месяц всего до двенадцати. — Все равно, считается — одиннадцать… Алька тогда по-настоящему обиделся. Задавака! На два каких-то несчастных месяца старше, а важности! Ведь два месяца только. В январе был у нее день рождения, сразу после зимних каникул.…

— Нет, — говорит соседка, — будет жарко под двумя одеялами. Я и дома жарко не укрываюсь. С её полки не видно того, что видно с моей. Я сейчас выйду в коридор, позову проводницу, соседей из других купе. Им хорошо там спать, а здесь на антресолях кто-то прячется, и у меня от страха трясутся…

Нет, тут есть еще одна причина. У детдомовских, у таких, как я, круглых сирот, это пунктик. Сызмальства их больше всего на свете мучит вопрос о родителях: кто они были, отчего их нет, куда подевались? Никто никогда не поверит и не может поверить, что родители — мать или отец — просто так отказались…

И вдруг писательница слышит: — А ты чего руку подняла? Ха, смех! Небольшой крепенький мальчик с прозрачными серыми глазами сказал это девочке со второй парты. Он сказал тихо, но как-то ядовито, и было слышно. У неё в ту же минуту два светлых пушистых хвостика повисли вдоль щёк, она голову наклонила.…

В жизни таких плит Витька не видел! На одну вся Витькина группа поместится — и ещё останется место для воспитательницы Таисии Владимировны. Потом пришли какие-то люди с полосатыми рейками, поставили на треногу прибор, похожий на подзорную трубу, поколдовали с этими таинственными вещами, причём рейку…

Нам в пивную заходить не полагается: все трое мы были уже комсомольцами. Мы остановились в палисаднике, наблюдая за дракой издали. – А что, если заскочить, а, Василь? – обращаясь ко мне, сказал Бобырь. – Может, помощь требуется? – Кому ты будешь помогать? Спекулянту? Наверное, снова нэпачи передрались! –…

— Они поют Баха! — успела шепнуть мне мама. И спросила: — Где найти Виктора Макаровича? Вы нам не подскажете? Девочку, которая общалась с Бахом, мама назвала на «вы». — Он в коридоре, — ответила девочка. — Идемте… Я вас провожу. Мы вышли в коридор, увешанный фотографиями. На стенах пели, плясали,…

— Ничего мы не шатались… Мы с Вадькой бежали через карьер домой от старых медных отвалов, остановились возле «Пятерки» посмотреть минутку, как батя работает, а Колмогоров нас увидел… Запретил даже близко к карьеру подходить. Жалко ему… — Жалко? Вас, баловников, ему жалко, непонятливый ты!…