Русская классическая проза

Варфоломеевская ночь была даже для своего времени большим преступлением; но, повторяю, массовое избиение в XVI веке совсем не такое же преступление, как избиение в XIX столетии. Прибавим еще, что бульшая часть нации принимала в этом участие непосредственным действием или сочувствием: она вооружилась…

Толпе показалось это смешным — вспыхнул рев, свист, хохот, но тотчас — погас, и люди молча, с вытянутыми, посеревшими лицами, изумленно вытаращив глаза, начали тяжко отступать от вагонов, всей массой подвигаясь к первому. И стало видно, что в двух шагах от его колес, поперек рельс, лежит, сняв фуражку…

— Ах! Калокир, — промолвил другой, — скажи: отчего тяжкая грусть обнимает сердце мое, когда ты сказал мне, что мы приплыли в Киев? Кажется, будто вещует оно, что мне уже не выехать из здешних варварских стран! "Почему же, Михаил?" — спросил его Калокир (то был юный патриций, которого…

Опять вернулся Чернов в город, но на этот раз Свешников-Браве на службу к себе Чернова не принял: адвокату не до Григория было. Уже повеяло большими переменами, Свешников-Браве был в панике. После революции сбежал он за границу. Вскоре от тифа умерла жена Григория, и остался он один — с ребенком на руках.…

Вечером земля начинает промерзать и грязь обращается в кочки. Возок прыгает, грохочет и визжит на разные голоса. Холодно! Ни жилья, ни встречных… Ничто не шевелится в темном воздухе, не издает ни звука, и только слышно, как стучит возок о мерзлую землю да, когда закуриваешь папиросу, около дороги с шумом…

Обедали на палубе, каждый за своим столиком. Пришел и капитан, серый, одутловатый, мрачный, в поношенном холщовом кителе. С ним девочка лет четырнадцати, гладенькая, с подкрученной косой, в ситцевом платьице. Платонов уже кончал свою традиционную ботвинью, когда к столу его подошел медик и крикнул…

«Ах, ужасно! ай, ай, ай! ужасно! — твердил себе Степан Аркадьич и ничего не мог придумать. — И как хорошо все это было до этого, как мы хорошо жили! Она была довольна, счастлива детьми, я не мешал ей ни в чем, предоставлял ей возиться с детьми, с хозяйством, как она хотела. Правда, нехорошо, что она…

Надо отворить ставни. А ну-ка, какое утро?.. Да какое же может быть утро в Крыму, у моря, в начале августа?! Солнечное, конечно. Такое ослепительно-солнечное, роскошное, что больно глядеть на море: колет и бьет в глаза. Только отпахнешь дверь – и хлынет в защуренные глаза, в обмятое, увядающее лицо…

— Какой пир! — сказала кухарка. — Ничего! Погуляли… довольно… Хотя кухарка произносила свою речь, повидимому, шутя, — но видно было, что и такое роскошное пированье, как пированье мастерового, — достойно порицания людей более строгих, в особенности женщин. Только мое присутствие…

— Что такое, господи! Стулья у нас есть, сколько угодно… Маша! Поищи-кось там каких-нибудь стульев, покрепче какой… Все переломано!.. Пожалуйте пока в беседку… там того… тумбы этакие. Присядьте покуда. Зайкин пустился за стульями и скоро притащил их целую пару. — Орал, орал, а она, шельма,…

— Это кого тут… прикладом-то… в повиновение? — Да тут мужичонки заартачились в одном месте… Ну, вынуждены были холодненьким пугнуть… — И полегчало? — Должно быть что поочувствовались. — И все поняли? — Говорят — «виноваты!» — Ну, так!.. Старичок улыбнулся…

– - А ведь теперь лучше на свете жить, чем в старину, дедушка? Но на старика, видимо, уже не производила волшебного, бодрящего действия возрождающаяся весна. Он сидел согнувшись и, машинально помахивая кнутом, уставился в спину лошади, думая какую-то невеселую думу. Может быть, он думал о нужде, которая…

– - Давай-ка, наливай еще, -- выговорил Мартын. -- Нужно будет сходить узнать, что там такое? – - И я пойду, -- решительно заявил Ларька. – - А тебе что там делать? – - Так, постою да послушаю. – - А в овине убираться? – - Что ж я, один пойду? – - Ладно, все сделается, -- опять примирительно…

Увидевши, что Молодцов взглянул на него, он кинул ему газету и сказал: – - На-ка, почитай. – - Про что? -- спросил, недоумевая, Молодцов, ловя газету и поднимаясь с места: – - Как нашего Ершова судили. – - Разве тут написано? -- удивился Молодцов, начиная быстро развертывать газету. – - Написано,…

— Иди, иди. Будем брести, пока не свалимся. Сколько уже было в моей жизни этих трудных и одиноких перевалов! Как ночь, надвигались на меня горести, страдания, болезни, измены любимых и горькие обиды дружбы — и наступил час разлуки со всем, с чем сроднился. И, скрепивши сердце, опять брал я в руки…

Он был невысок и крепок, в золотых очках, с черными сросшимися бровями, в черных коротких усах, с оливковым цветом лица, на котором тропическое солнце и болезнь печени уже оставили свой смуглый след. Шлем на нем был серый, глаза как-то странно, будто ничего не видя, глядели из угольной тьмы бровей и…

Есаул Водопьянов, считавший себя специалистом по оценке строевых лошадей, вышел вслед за генералом. Часть гостей: барышни Савицкие, m-me Водопьянова, ее поклонник — артиллерист Карташов и два студента пошли полюбоваться смотром с балкона. В гостиной стало почти пусто и странно тихо после недавнего шумного…

Как и тогда, в далекие годы детства, казался необъятным под покровом ночи родной край и таил в себе в немом оцепенении своего безбрежного молчания нечто загадочное и огромное. Но тогда в нем жило что-то иное, чудесными призраками населяла его детская фантазия, живыми и беспокойными призраками, чарующе-нарядными…

Он с трудом отвел взгляд от ее четко проведенных бровей с мягким изломом в конце и по едва уловимому дрожанию в уголках ее губ догадался, что она следит за его маневрами и, кажется, они забавляют ее… — Врешь, милая, не проведешь!.. Подъесаул уверенно улыбнулся и покрутил ус. Был немножко фаталистом…

Девичьи песни, смех, визг ребятишек, тени через двор, тени по улице, косые, длинные, и тихий свет на вербах, золотой свет в окнах церковки и на седом кургане за станицей… И голуби в вечернем небе кружат, то золотисто-ясные, то черные, как дождевые брызги на голубом платке щеголихи. И кроткая тишь безмятежная…