Чтение онлайн

В сентябре 1862 года в жизни писателя произошло событие, оказавшее огромное влияние на всю его последующую жизнь. Он женился на восемнадцатилетней Софье Андреевне Берс, дочери московского доктора из остзейских немцев. Ему было тогда тридцать четыре года.

К браку Толстой всегда относился очень серьезно, почти благоговейно. Еще в 1854 году он писал брату Сергею из Севастополя: «Одно беспокоит меня: я четвертый год живу без женского общества, и могу совсем загрубеть и не быть способным к семейной жизни, которую я так люблю». В 1856 году он писал одной девушке, которая некоторое время была почти что его невестой: «От этого-то я так боюсь брака, что слишком строго и серьезно смотрю на это. Есть люди, которые, женясь, думают: «Ну, не удалось тут найти счастье, у меня еще жизнь впереди». Эта мысль мне никогда не приходит, я все кладу на эту карту. Ежели я не найду совершенно счастья, то я погублю все, – свой талант, свое сердце, сопьюсь, картежником сделаюсь, красть буду, ежели не достанет духу зарезаться».

Кстати сказать, роман Толстого с этой барышней (Валерией Арсеньевой), ставший достоянием гласности после смерти Софьи Андреевны, производит, по словам В. Вересаева, «тяжелое впечатление своею рассудочностью и неразвернутостью: только-только еще зарождается чувство, обе стороны даже еще не уверены вполне, любят ли они, – а Толстой все время настойчиво уж говорит о требованиях, которые он предъявляет к браку, рисует картины их будущей семейной жизни и т. п. Серенький роман этот интересен только как показатель силы, с какою Толстой рвался к семейной жизни».

Для Толстого Софья Андреевна оказалась идеальной женой и вполне удовлетворяла всем тем требованиям, которые он предъявлял к семейной жизни. Красавица, светски воспитанная (что тогда, по мнению Льва Николаевича, являлось необходимым условием); умелая, домовитая и энергичная хозяйка дома, всегда со связкой ключей на поясе, патриархально-семейственная, всю свою жизнь посвятившая мужу и детям. В ней он нашел не только друга, но и незаменимую помощницу во всех практических и литературных делах. Впрочем, С. А. Толстая нравилась не всем: «В ее жилах было мало славянской крови, а в характере – славянских черт, – писал Джеймс Мейвор. – Она проявляла крайнюю любезность и гостеприимство ко мне, однако я почувствовал в ней желание властвовать над другими». Ему вторил В. Розанов: «Мне казалось, что ей все хочет повиноваться или не может не повиноваться; она же и не может, и не хочет ничему повиноваться. Явно – умна, но несколько практическим умом. «Жена великого писателя с головы до ног», как Лир был «королем с головы до ног».

Она переписывала произведения Льва Толстого по семь раз, причем не окончательно договоренная мысль, недописанные слова и обороты под ее рукой часто получали ясное и определенное выражение – фактически она стала соавтором многих произведений писателя. Для Толстого наступил самый светлый период жизни – упоения личным счастьем, материального благосостояния, легко дающегося литературного творчества и славы, сначала всероссийской, а затем и всемирной.

Сбылось то, о чем Толстой мечтал в юности: «Мне хотелось, чтоб меня все знали и любили. Мне хотелось сказать свое имя, – и чтобы все были поражены этим известием, обступили меня и благодарили бы за что-нибудь». Так оно и случилось. Самые знаменитые люди считали за счастье послужить Толстому своим талантом. Однажды граф не смог попасть на концерт приехавшего в Москву Антона Рубинштейна и был этим очень огорчен. Пианист узнал об этом, приехал к Толстому и целый вечер играл ему. Лев Николаевич заинтересовался музыкой Чайковского, и тот специально для него одного устроил в консерватории концерт из своих произведений.

Восемнадцать лет счастливой семейной жизни были для Толстого временем наиболее продуктивного художественного творчества. За это время он написал «Войну и мир» и «Анну Каренину», не говоря о многих мелких рассказах. На рубеже второй эпохи литературной жизни Толстого стоят задуманные еще в 1852 и законченные в 1861–1862 годах «Казаки».

Но колоссальная работа по созданию этих произведений отняла только небольшую часть сил Толстого. То и дело он отрывался от этой работы; в 1863 году Лев Николаевич писал Фету: «Я живу в мире, столь далеком от литературы, что… первое чувство мое – удивление. Да кто же такой написал «Казаков» и «Поликушку»? Да и что рассуждать о них?.. Теперь как писать? Я в «юхванстве» опять по уши. У меня пчелы, и овцы, и новый сад, и винокурня».

Но при этом Толстой отнюдь не был эгоистом. Несчастья, свидетелем которого он становился, вызывали в нем горячий сочувственный отклик и потребность вмешаться. В 1866 году солдат расположенного близ Ясной Поляны полка дал пощечину своему командиру, изводившему его придирками, и был предан военно-полевому суду. Толстой выступил его защитником, сказал на суде горячую речь, но, конечно, ничего не добился. Солдат был приговорен к смертной казни и расстрелян.

В 1870-е годы Толстой работал над романом «Анна Каренина», который ознаменовал начало третьего этапа в жизни писателя. В этом романе уже нет упоения блаженством бытия; хотя еще звучат мажорные ноты в почти автобиографическом романе Левина и Кити, но появляется и горечь в изображении семейной жизни.

«Анну Каренину» постигла весьма странная участь: все отдавали дань удивления и восхищения техническому мастерству, с которым она написана, но никто не понял смысла романа. На тревогу Левина (альтер-эго самого Толстого) смотрели как на блажь, хотя душевное беспокойство, омрачавшее его счастье, свидетельствовало о начале кризиса в духовной жизни писателя.

Толстому шел шестой десяток лет. Уж теперь-то, казалось бы, жизнь вполне определилась – счастливая жизнь всемирно признанного художника. И как раз в это время в душе писателя произошел глубокий надлом, и все его существование потеряло смысл. Будучи в цвете сил и здоровья, он утратил всякую охоту наслаждаться достигнутым благополучием; ему стало «нечем жить». Его перестали интересовать материальные ценности, он стал говорить себе: «ну, хорошо, у тебя будет 6000 десятин в Самарской губернии – 300 голов лошадей, а потом?»; равно как и литературная слава: «ну, хорошо, ты будешь славнее Гоголя, Пушкина, Шекспира, Мольера, всех писателей в мире, – ну и что ж!» Начиная думать о воспитании детей, он спрашивал себя: «зачем»; рассуждая «о том, как народ может достигнуть благосостояния», он «вдруг говорил себе: а мне что за дело?»

Естественным результатом кризиса была мысль о самоубийстве. «Я, счастливый человек, прятал от себя шнурок, чтобы не повеситься на перекладине между шкапами в своей комнате, где я каждый день бывал один, раздеваясь, и перестал ходить с ружьем на охоту, чтобы не соблазниться слишком легким способом избавления себя от жизни. Я сам не знал чего я хочу: я боялся жизни, стремился прочь от нее и, между тем, чего-то еще надеялся от нее», – писал он в дневнике.

Чтобы найти ответ на измучившие его вопросы и сомнения, Толстой обратился к религии. Он стал вести беседы со священниками и монахами, ходил к старцам в Оптину пустынь, читал богословские трактаты, изучил древнегреческий и древнееврейский языки, чтобы в подлиннике изучить первоисточники христианского учения. Он присматривался к раскольникам, беседовал с молоканами, штундистами. С той же лихорадочностью искал смысл жизни в изучении философии и в знакомстве с результатами точных наук.

Фактически сознательная жизнь Толстого – если считать, что она началась в 18 лет, – разделилась на две равные половины по 32 года каждая, и вторая отличалась от первой, как день от ночи. В возрасте пятидесяти лет произошла радикальная смена нравственных основ жизни писателя: «То, что прежде казалось мне хорошо, показалось дурно, и то, что прежде казалось дурно, показалось хорошо. Со мной случилось то, что случается с человеком, который вышел за делом и вдруг дорогой решил, что дело это ему совсем не нужно, – и повернул домой. И все, что было справа, – стало слева, и все, что было слева, – стало справа».

Вторая половина жизни Л. Н. Толстого стала отрицанием первой. «Со мною, – писал он, – стало случаться что-то очень странное: на меня стали находить минуты сначала недоумения, остановки жизни, как будто я не знал, как мне жить, что мне делать, и я терялся и впадал в уныние. Но это проходило, и я продолжал жить по-прежнему. Потом эти минуты недоумения стали повторяться чаще и чаще и все в той же самой форме. Эти остановки жизни выражались всегда одинаковыми вопросами: Зачем? Ну, а потом?»

Переворот, совершавшийся в сознании Толстого, нашел отражение в его творчестве, прежде всего в переживаниях героев, которые занимают центральное место в повестях «Смерть Ивана Ильича», «Крейцерова соната», «Отец Сергий», драме «Живой труп», в рассказе «После бала». Публицистика Толстого также дает представление о его душевной драме: он ставил вопросы смысла жизни и веры, подвергал уничтожающей критике все государственные институты, доходя до отрицания науки, искусства, суда, брака, достижений цивилизации.

И Толстой нашел рецепт: нужно отдать все свое имущество, отказаться от всех культурных навыков, опроститься, жить трудовой жизнью, не противиться злу насилием, смиряться, терпеть и нести людям добро и любовь. «Все это было высказано категорически и безусловно, это не было «литературой», теоретическими рассуждениями «вообще», это был единственный, неизбежный для Толстого жизненный выход, слово его повелительно требовало от него своего претворения в жизнь. «Я буду дожидаться внизу», – писал В. Вересаев. – И вот он, – он все-таки остается «наверху». Друзья в недоумении, враги злорадствуют. Он с прежнею страстностью продолжает проповедывать, все время: «я понял», «мне стало ясно», – а сам вниз не идет. Богатств своих не раздает; как жуликоватый купец, подготавливающий злостное банкротство, переводит имущество на имя жены; продолжает жить в барской усадьбе прежнею роскошною жизнью, а из требований своего учения приспосабливает для себя то, что выгодно и приятно: занимается физическим трудом, – очень полезный моцион при умственной работе, носит удобную блузу вместо стеснительных сюртуков и крахмальных воротничков, бросил пить вино и курить, что весьма полезно для здоровья. И даже деньгами никому не хочет помогать: он, видите ли, отрицает пользу денежной помощи».