Чтение онлайн

Вернувшись сегодня с процедур, присел рядом с Олей, которая, как всегда, сидела на корточках, чуть поодаль от крыльца, рядом с цветами, и курила.

Я присел рядом:

– Как настроение?

– Да так, вот думаю лежать дальше или выписываться.

– А родители что?

– Да они вообще хотят месяца на два-три, боятся, что сорвусь снова.

– Чё, так и не ешь?

– Нет, да я всегда так, только кофе и шоколад – и всё.

Ну вот, векторы хронологий, воспоминаний, реминисценций и лайва сошлись воедино, чего я подсознательно боялся.

Полпервого дня, я сижу за столом, дед спит, один читает газету, другого нет на месте – уехал домой на выходные.

Теперь нужно параллельно вести дневник и пытаться обдумывать продолжение романа.

Никаких идей по поводу продолжения романа у меня нет.

Пойду курить на улицу.

Приезжала жена, был долгий и тяжелый разговор с врачом, он – вполне резонно – считает, что все проблемы у меня в голове и меня должны лечить психиатры.

Беда в том, что я совершенно не верю в психиатрию.

Сейчас нужно переключиться на роман. Единственное, что я пока придумал, – это добавить линии Зигфрида и Анны, а также линию «Классификация любовь Д», которую нужно будет дописать.

Эта дата, последний срок сдачи романа – двадцать шестое сентября, день рождения Марины – висит надо мной как дамоклов меч.

Нужно писать примерно шесть страниц в день – это реально, если бы я знал, о чем писать.

После шестой главы передо мной стоит каменная стена.

Мне банально не хватает знаний о Берлине сорок первого года, что и как там было, что предпочитали в пивных, сколько стоил хлеб и так далее.

Я могу писать о безвоздушном пространстве страниц сорок, но писать об этом большой роман довольно проблематично.

Впрочем, это не так важно, дело ведь не в улицах, написал же я «Довольно короткий отдых в Марселе».

Это, типа, должна быть любовно-детективная история, причем Анна – это ангельское создание – должна стать отрицательным персонажем, который просто развлекается.

А та, которую он должен был бы любить, будет описана в «Классификации».

И в эту игру должен вмешаться еще кто-то третий – может быть, Эрика?

Восемь утра, идет дождь, тусклый и серый, как сны Чарльза Огастеса Милвертона.

В такие дни у персонала психиатрических больниц, вероятно, прибавляется проблем с пациентами.

Да и на здешних обитателей дождь тоже действует угнетающе.

Дед читает газету.

Другой сосед, с которым мы уже притерлись друг к другу, раскладывает свой бесконечный пасьянс.

Он называл мне свое имя, но я не могу его вспомнить – память на имена все ухудшается.

Проснувшись, пошел курить в туалет. Там двое – Олечка с сигаретой и стаканом чая в руке и тихий грустный работяга из соседней палаты, который когда-то в ванной комнате, где мы умываемся, предложил мне свою пену для бритья, видя, что я перед бритьем намыливаюсь обычным больничным мылом.

Я ( следуя заветам Лао Шэ ):

– Доброе утро!

Тихий алкоголик:

– Доброе утро.

Олечка ( задумчиво ):

– Кому-то доброе, а кому не очень…

Святой Пантелеймон (у церкви которого я и пишу, сидя на качелях) был довольно занятным человеком.

Его казнили в четвертом веке совсем молодым.

Когда он всех достал своими проповедями, обличениями и нравоучениями (типа, любите друг друга, не обижайте друг друга), его решили казнить.

Что с ним только ни делали – сжигали, топили в реке и так далее… Но даже хищные звери, которые должны были его – по плану – разорвать, лизали ему ноги, а Пантелеймон все это время продолжал обличать какого-то римского наместника.

Почувствовав, что пора уже что-то решать, его привели в оливковую рощу (вполне современно) и попытались отрубить ему голову мечом, но меч сделался мягким и ничего не произошло. Тогда наконец римляне поняли, что перед ними святой, и пали на колени, обливаясь слезами и умоляя простить их.

Однако Пантелеймон на этом не успокоился.

Он сказал, что их ждет наказание за невыполнение приказа, и он готов принять смерть.

Раньше-то, спрашивается, в чем проблема была?

Меч снова стал твердым, и солдат со слезами на глазах отрубил ему голову.

Из шеи потекла не кровь, а молоко, а масличное дерево, под которым происходила казнь, тут же покрылось спелыми плодами…

С фантазией у автора жития были, конечно, проблемы.

Если бы я писал житие, я бы там такого наворотил, что вся планета была бы заставлена храмами в честь Пантелеймона.

К Рудольфу приехала жена, милая такая старушка, которая очень о нем заботится. Если я доживу до возраста Рудольфа, то мы с женой будем выглядеть так же, но это вряд ли.

Он всегда собирает по всей столовой оставшийся хлеб и потом передает его жене в огромных пакетах.

Что она с этим хлебом делает – неизвестно.

Приезжает она почти каждый день.

Вчера видел жену и мать Сани. Мать вроде нормально выглядит, а жена смотрится еще хуже Сани – алкоголизм в последней стадии, и на вид ей лет пятьдесят, хотя ей всего 24 года.

Такие дела.

Спал без сновидений, во всяком случае, их не запомнил.

Уснул часа в два ночи, под бесшумный свет лампочки деда, упорно читающего, на этот раз почему-то – Russian News-week…

Проснулся ровно в восемь, выполнил весь обычный утренний туалет.

Все еще спали.

Потом утром смотрел по телевизионному приемнику интересный и образовательный сюжет о том, как вчера задержали распространителя героина, который делал закладки (то есть оставлял товар в определенных тайниках, известных покупателям) на Сибирском тракте, в районе остановки «Психбольница».

А ведь это наша остановка…

На завтраке в столовой встретил Малинина с подбитым глазом (перевели, наконец, из первой палаты).

Он, как затравленное, но выздоравливающее животное, ел кашу – обычная гадость, геркулес, естественно, без масла, соли и сахара.

– Чё, одежды нет нормальной? – спросил я.

Он до сих пор был в приятной и успокаивающей униформе первой палаты.

– Да меня только ночью перевели…

– Тебе же недолго вроде осталось?

– До девятнадцатого, а потом на платное лечение.

– Чё, дядя постарался?

– Да они все стараются…

Звучит немного странно. Когда меня перевели во вторую палату и вернули телефон, он попросил позвонить его деду и, как запасной вариант – дяде.

Его увели обратно в первую палату, а я стал звонить деду, который страдал – скажем так – проблемой со слухом.

Только раз на третий мне все удалось объяснить деду, и дед сказал: «Так он уже пять лет в тюрьме отсидел (Малинину двадцать три года. – Авт.), эта тварь бухает все время, так что пошел он на хуй».

И перед тем как дед Малинина в последний раз прокричал в трубку: «Пошел он на хуй!», я успел крикнуть: «Позвоните дяде, пусть он мне перезвонит!»

Дядя вскоре позвонил и оказался более трезвомыслящим человеком. Выслушав меня, он сказал: «А я-то чем этому уроду смогу помочь? Я сейчас за тысячу километров от Сибирского тракта». (Дядя находился где-то на арктическом побережье, отчетливо слышались крики чаек и взволнованные голоса матросов.)

«Позвоните второму дяде, – закричал я, пытаясь заглушить чаек, – пусть он приедет».

Второй дядя находился, по словам Малинина, где-то совсем рядом, типа, в Нижнем Тагиле, но его номер Малинин не помнил.

В это время жутко ударил судовой колокол, все звуки слились в одно, и телефон дяди отключился.

Больше мне никто из многочисленных родственников Малинина не звонил, но, видимо, все-таки сигнал «Mayday» (международный сигнал бедствия. – Ред.) дошел до кого-то из них.

Сегодня что-то уж совсем многолюдно у церкви (в церкви, надо полагать, еще больше), все качели и почти все скамейки заняты, повсюду бегают эти мерзкие дети и кричат.

Среди прихожанок изредка попадаются симпатичные.

Сегодня какое-то причастие, какое именно, я не знаю.

Сегодня у меня в куртке яблоко – из числа тех, что принес вчера Тимофей.

Вечером мы сидели на скамейке центральной аллеи психбольницы, к нам подошла старушка, что называется, божий одуванчик:

– Возьмите, ребята, яблочков…

У нее был полный пакет маленьких таких, грустных деревенских яблок.

– Да нет, спасибо…

Лицо у нее в добрых старческих морщинах – первый признак умирания у таких старушек, которые в с е г д а переживают своих мужей.