Чтение онлайн

Я никогда не пытался понять своих героев – вот в чем проблема.

Я всегда шел с другого конца – я их просто создавал, и они были довольно живые.

Понять их психологию никогда не пытался.

В Зигфриде я нарочно соединил две крайности – нацизм (а Зигфрид непременно должен быть нацистом, чтобы усилить впечатление разлада) и романтизм, неудовлетворенность, недовольство, в том числе и самим собой, благородство, интеллигентность и так далее.

И вот я все это вложил в него, а он, бедный, мучается.

Понятно, что ничем хорошим для него это не закончится.

Сейчас я в первый раз решил пойти «от персонажа» и разобраться в психологии Анны Гьелаанд.

Раз я решил, что она будет жестокосердна, пусть будет такой, но – почему?

Мать на хорошей должности, они вполне обеспеченны, загородный домик и так далее, никаких проблем, война идет где-то совсем далеко и кажется нереальной, только строчки в газетах да радиоголоса.

Понятно, что отца у Анны нет и мать ее избаловала.

Анна так же умна, как Зигфрид, но если у него в душе постоянно происходит конфликт – между сердцем и разумом, между сном и явью – и он пытается найти хоть какой-то компромисс между добром и злом, еще не понимая, что компромисс этот – невозможен, то Анна и не пытается бороться со злом в своем сердце с самого младенчества, она не имеет души и просто развлекается, ей все скучно – и сверстники и политика партии, она слишком умна для всего этого.

Может, начать писать хотя бы чистый текст с пропусками – типа, «я купила хлеб за…» и пробел, и если чистый текст пойдет, то можно будет потом все пробелы – заполнить.

Это же не историческая книга, в конце концов.

Сегодня в церкви людей побольше – целых пять человек.

Священник все время кашляет, читая текст.

Хоть вживую, а не пластинка, как обычно.

Сходил в четырнадцатое отделение (для психов), куда меня хотят положить, долго ждал врача после обхода, но она была крайне занята и назначила собеседование на завтра на полдесятого утра.

Завтра – вот ключевое слово! Сделать завтра, написать завтра, отложить до завтра – нет большего счастья для меня.

Инфантилизм, как сказал бы Герман Геринг.

Поговорил с пациентами. Там два сектора: один для настоящих психов, который тщательно охраняется (когда открывают дверь, видно, как они там бродят в пижамах), другой – с более щадящим режимом, для почти нормальных, у которых шизофрения, маниакально-депрессивный психоз и так далее.

По виду никогда не догадаешься.

Они говорят, что тут условия даже хуже, чем у нас, выход на улицу из «нормального» сектора далеко не у всех, и так просто не выйдешь, дверь всегда заперта и надо звонить.

Психиатр с ними не работает, только изредка бывают какие-то тренинги, где все, взявшись за руки, послушно рассказывают о своих горестях.

В общем – бред.

Туалет лучше, чем у нас, а вот телевизор только один.

Тяжелым ставят уколы (у нас – капельницы), всем остальным дают таблетки.

Так стоит ли туда переводиться?

В ожидании врача сидел на скамейке рядом с симпатичной девушкой, она принесла передачу для мужа, которого вчера сама туда и сдала – в сектор для настоящих психов, – и спрашивала санитара с испугом: «А он оттуда не сможет вырваться, не сможет убежать? А то он вчера хотел меня убить…»

Днем что-то задремал. Вечером на скамейке философский диспут по поводу кодировки.

Один очень толстый пациент объясняет, что вся кодировка суть плацебо и держится исключительно на самовнушении.

Другой – собравшийся кодироваться аж на пять лет – внимает этому с явной тоской.

Коробейников его очень остроумно называет Солнышком – из-за его синей футболки, на которой пламенеет ярко-желтое солнце.

Все девять дней, что я здесь лежу, он ходит только в этой футболке.

Если бы вдруг ему пришло в голову помыться и переменить футболку, то вряд ли бы его кто-то узнал.

Заснул в полчетвертого, проснулся в семь, потому что сосед Влад (я его никак не зову, не помню его настоящего имени. Коробейников вчера тоже озаботился этой проблемой: я, говорит, называл его Владом, а приехал Вовка (еще один наш сосед, который на стационаре) и стал называть его Славой. Я говорю: «Ну, типа, значит, его Владиславом зовут, вполне логично и разумно». Но Коробейников на этом не успокоился: «Может, Вячеслав?» Я говорю: «Ну с чего Вячеслав-то?» (В это время старая нянечка моет пол в палате.) Коробейников: «Давай спросим у независимого эксперта. Вот, по-вашему, Вячеслав и Владислав – это одинаковые имена?» Нянечка: «Ну вроде разные, хотя буквы у них одинаковые…») зачем-то поставил будильник в переносном телефоне на семь утра. Как он объяснил, так его попросила сделать Олечка… (Почему Олечка сама не поставила – бог знает.) Загадки, загадки.

В коридоре уже кипит жизнь – кто-то умывается в ванной, на двери туалета скромная табличка – «Женщины».

Через секунду оттуда выглядывает Олечка и просит туалетной бумаги (значит, она знала заранее, что все именно так и будет), я оставляю соседу эту приятную миссию, а сам спускаюсь курить в туалет первого этажа, там в туалете уже вся первая палата в полном составе.

Спрашиваю о здоровье Эшпаева – говорит, все нормально, ноги в порядке, сегодня выписывают, за ним приедет сестра Катя, если сегодня не приедет, то врач оставит еще на день до ее приезда.

Ночью, в три часа, в туалете – я, Коробейников и Олечка.

Олечка, как всегда, разговаривает с кем-то по телефону.

Коробейников:

– О Господи, неужели в такой час кто-то еще может быть там – на другом конце провода?

Из плакатов четырнадцатого отделения, висящих на стене:

«О возможности суицида предупреждают следующие признаки:

– высказывания больного о своей ненужности, греховности, неискупимой вине;

– безнадежность и пессимизм в отношении будущего, нежелание строить какие-либо планы;

– наличие «голосов», советующих или призывающих его покончить с собой;

– убежденность больного в наличии у него смертельного, неизлечимого заболевания;

– внезапное успокоение больного после длительного периода тоски и тревожности. У окружающих может возникнуть ложное впечатление, что состояние больного улучшилось. Он приводит свои дела в порядок, например пишет завещание или встречается со старыми друзьями, которых давно не видел…»

(sic!) [1]

Давно я так не смеялся, читая информацию на стенах отделения.

До чего все-таки непунктуальны люди! Я даже не доел завтрак, чтобы успеть к половине десятого в четырнадцатое отделение, и вот уже десять двадцать пять, а я все сижу и жду, когда меня вызовет Ауэрбах.

Разговор на улице у входной двери. Человек, тоже живший в Улан-Удэ до восемнадцати лет:

– Ну, я, короче, стрелять начал, а потом то ли всех эльфов убил, то ли патроны кончились, не помню точно…

– Из чего стрелял-то?

– Из «Осы»… Да, я помню, что у меня в «Осе» было четыре патрона, и в кармане еще четыре, а утром уже ничего не было…

Очень жаркий день, соседи – Вячеслав и Коробейников – спят полезным дневным сном, новенький в нашей палате – жирно-богатый человек – сидит на скамейке у входа в отделение и перетирает базары с такими же клоунами, как он.

Он заставил уже окончательно продуктами весь холодильник, свою тумбочку и обеденный стол (Коробейников в шутку сказал ему, что у нас здесь нечто вроде круглого стола).

Нашего бедного холодильника определенно уже хватит, чтобы пережить наступающую ядерную осень.

Сижу на качелях. Сегодня яблочный Спас, и у меня в кармане тоже яблоко, но, честно говоря, совершенно случайно, просто ничего больше не осталось – печенье и вот это яблоко.

Беззастенчиво питаюсь колбасой и сыром соседей.

Коробейников вчера принес два пирожка, ему на аллее дала их какая-то юродивая старушка, типа, для больных, и он из соображений лояльности их взял.

Никто их есть не решился, только я – как единственный мужественный человек в палате.

Из дверей церкви несет елеем (или ладаном, или как там это еще называется).

Дождался наконец Ауэрбах, поговорили ни о чем, она предложила альтернативу: либо лечь к ним и купить лекарства, либо лечиться амбулаторно и тоже покупать лекарства.

И на то и на другое нужно много денег.

Я решил долежать здесь до субботы, так как Ауэрбах еще нужно заключение психолога, а психолога сегодня нет, и будет ли завтра – неизвестно.

С Олегом Сергеевичем тоже не удалось поговорить, в смысле, решить все окончательно – сначала он был занят, а потом резко срубился.

Завтра опять на допрос в Чкаловское РОВД.

Читаю книгу «СС. Орден «Мертвая голова», особо полезной информации там нет, да и автор все время перескакивает из одного года в другой – из сорок четвертого в тридцать второй – и так постоянно.

Подошел церковный охранник (не тот, о котором я писал выше, а другой, «старый» – из «21 дня»):

– В майке нельзя сидеть на территории больницы.

– Так жарко ведь…

– Нет, нельзя.

– С волками жить – по-волчьи выть…

– Вы всегда улыбаетесь, когда вам плохо? – спросила у меня Ауэрбах.

– Нет, ну что вы, – ответил я в обычной своей манере, – просто вы мне симпатичны и я хочу вам понравиться.

За те полтора часа, что я ее ждал, поговорил еще с несколькими пациентами «нормального» сектора. Все они говорят, что лечение им не помогло, и даже стало, наверное, хуже (некоторые там уже три недели).

Я, со своей обычной простотой, передал эти слова Ауэрбах. Она ужасно обиделась и начала сетовать на их неблагодарность.

Кого они там могут вылечить? Кого? На этом постоянно обновляющемся конвейере? За то время, что я ждал ее, она была занята только посетителями, но не пациентами.

Колеса, может быть, помогут, хотя хрен его знает, на меня почти совсем не действуют таблетки, такой организм, где иному хватит одной таблетки – мне нужно десять.

Спал плохо.

Бодрость и торжество материи жирно-богатого человека начинают утомлять.

По телеприемнику передача про мою любимую Печерникову.

Какая все-таки феноменальная женщина! Если искать хоть какое-то подобие Марины в постмаринином мире, то это, наверное, и будет Печерникова.

И тоже, кстати, лечилась от алкоголизма.

Весь день жара. В субботу выписывают.

Ездил в город на допрос (ничего хорошего), повидался с женой.

Что будет дальше – не знаю.

По-видимому, ничего хорошего, но так, конечно, думать неправильно.

Были бы деньги… Но денег нет.

Читаю Лескова, оказывается, душевный писатель, впрочем, как я и предполагал.

Ходил к психологу. Цифровые тесты, как и в прошлый раз, я прошел, по ее словам, феноменально быстро. С запоминанием двенадцати зрительных образов за десять секунд вышло хуже: десять, десять, семь, девять, одиннадцать.

Потом нужно было распределить рисунки по категориям. Я разложил их на категории, как я их назвал, «Сельские мотивы», «Движущиеся механизмы», «Спортсмены», «Вода», «Рабы», – и оставил три карточки вне категорий, хотя по-ихнему, наверное, вышло неправильно. Например, рабочего с тачкой я положил к рабам (ко всяким рабочим лошадям, тянущим повозку), а рисунок фабрики с дымящимися трубами оставил вне категорий.