Чтение онлайн

Немало способствовало нарастанию тревог отсутствие надежных известий. Официальные заявления правительства либо опаздывали [250] , либо вызывали сомнения [251] . Ощущение изолированности вызывало мысли, что Париж бросил провинцию на произвол судьбы. Франция начинает жить слухами. Слухами питалось и столичное общество, и провинциальное [252] . Запись из дневника малолетнего Гюибала из Люневилля, сделанная его отцом [253] в начале января 1814 г.; «Все дни прошли в тревоге в связи с приближением врага, который, говорят, уже занял Сен-Дье, Эпиналь и Мерикурт... [254] » 1 февраля в Лаоне к вечеру началась «самая живая ажитация» из-за слухов о приближающемся противнике. Тогда тревога оказалась ложной [255] . В письме от 17 января уже упоминаемый выше аббат Сурда сообщает о попытке его знакомого «подправить весьма устрашающие слухи, уже несколько дней циркулирующие в народе» [256] . Э. Крево писал, что в тех регионах, которым непосредственно угрожало вторжение, началась настоящая паника: молва распространяла истории о всяческих насилиях, о терроре, что царил в деревнях, все ждали ужасных репрессий (курсив везде мой.
– А. Г.) [257] .

Жители коммун делились своими соображениями с друзьями и соседями, пытаясь вселить в них уверенность или заражая их паникой. Как писал Паске, мнение у жителей Провена разделилось: одни твердили о грабежах, о том, что враг заберет все до последней рубашки, другие же, напротив, заверяли, что союзники к личной собственности относятся с уважением, а французов так даже и любят. И, как писал аббат Паске, это «колебание между страхом и надеждой» было хуже самого зла [258] .

Об умонастроениях гражданского населения Франции накануне вторжения 1814 г. писали многие исследователи: от краеведов, акцентирующих патриотизм жителей своей коммуны, до авторов обобщающих работ по истории кампании 1814 года, сетующих то на предательство, то на усталость. Писали и пишут о «беспокойстве», «напряженном ожидании», но, конечно, более откровенно надо говорить об элементарном страхе большинства населения приграничных регионов [259] . Конечно, в связи с вторжением союзников на территорию Франции в 1814 г. население Франции обуревали самые разнообразные опасения и страхи, но на первом месте стоял страх, что союзники (русские и немцы) захотят отомстить. И за Вену, и за Берлин, и (особенно) за Москву. По крайней мере, французам такая месть казалась вполне естественной: что еще можно ожидать от варваров?

Смятение обывателей перед любым вторжением усиливало наличие среди «войск царя» страшных «казаков», с которыми жителям Франции предстояло познакомиться самым непосредственным образом: первыми шли так называемые летучие отряды, состоящие преимущественно как раз из казаков [260] .

Как пишет Жего, помимо страха финансовых и политических элит империи за свое будущее проявляется другой аспект - страх перед террором интервентов [261] . Конечно, сравнение вторжения 1814 г. с переходом варварами в 406 г. границ Римской империи выглядит анахронизмом. Но страх был вполне реален [262] . Этих русских и пруссаков, переходящих границы империи, большинство французов рассматривало как «кровавых монстров, как орду, обрушившуюся на страну и уничтожающую все на своем пути» [263] . Как признавался П.-Ф.-Л. Фонтен, он был «далек от мысли, что армия победителей, состоявшая из двадцати народов и огромного количества диких орд, которым был обещан грабеж, завладеет Парижем без насилия, без малейшего эксцесса» [264] . К. Батюшков писал из деревни Фонтен под Бельфором, что французы «думали, по невежеству - разумеется, что русские их будут жечь, грабить, резать...» [265]

В письме от 22 декабря 1813 г. Сурда, описывая тревоги ввиду предстоящей военной кампании, отдельно упоминает казаков, называя их «днепровскими дикарями» и «арабами Севера» [266] . Он честно признается, что население их боится: после военных неудач наполеоновских армий [267] ожидается прибытие подразделений, предназначенных для того, чтобы «нас грабить, сжигать, убивать». По всей видимости, именно этого христианский проповедник и ждет от диких язычников, каковыми он полагает казаков. «В вашем большом городе, - пишет он г-ну Сулье в Реймс, - вы защищены от этого страха, тогда как наши бедные деревенские жители, имея для защиты только женщин, были бы очень счастливы рассчитаться лишь курами да ветчиной» [268] .

В письме от 4 января аббат упоминает, что жители его коммуны «постоянно в слезах», опасаясь предрекаемого вторжения врага, который уже продвинулся на расстояние до 6 лье от Лангра. Аббат здесь пользуется явно непроверенной информацией: 4 января до Лангра части союзников, кажется, еще не дошли, они появятся здесь 9 января [269] . Но слезы, слухи и страхи, выплеснувшиеся на страницы писем Сурда, еще раз подчеркивают гнетущую атмосферу ожидания, в которой пребывали мирные обыватели. По выражению аббата, они «трепетали» [270] .

Известие о вторжении союзников достигло Эпиналя 24 декабря 1813 г., накануне Рождества, в тот момент, когда жители собрались в церкви на мессу. Как писал краевед Ш. Шартон, охваченные паническим страхом от того, что враг уже на подступах к городу, эпинальцы поспешно покинули церковь и заперлись у себя по домам. Однако на следующий день ни одного иностранного солдата не было видно, и горожане уже немного расслабились, когда последовали очередные новости, одна тягостнее другой, и эпинальцы, охваченные глубокой тревогой, вновь приготовились быть оккупированными с минуту на минуту [271] . Со времен последних лотарингских войн в Вогезах XVII в. Эпиналь не видел врага у своих стен, город уже забыл об этих несчастных временах. А тут возникают вопросы: «Каковы солдаты, которые сейчас вступили на территорию Франции? Эти австрийцы, пруссаки, немцы всех разновидностей? Каковы венгры, русские, казаки, эти варвары Севера, которые способы удовлетворять только свои самые низменные страсти и безжалостно мстить, и которые без сомнения совершат все возможные насилия?» Эти вопросы, которые эпинальцы задавали себе, лишь умножали их тревоги [272] .

А. Шюке приводит еще одно свидетельство страха перед казаками, вызвавшего бегства местного населения целыми семьями. Мэр Фальсбурга [273] Шарль-Жозеф Пармантье писал 4 января префекту своего департамента, что в его город прибыло большое число эльзасцев, отступающих перед врагом: «Вчера нас посетила мысль о разорении. Большое число жителей из региона нижнего течения Рейна прибыло вчера в наши стены с женами и детьми: с насиженных мест их гнало беспокойство и страх, внушенные казаками, которые вчера вечером имели дерзость доскакать до Юненг, где они оставались несколько часов. Они перешли Рейн между Бейнгеймом и Зелцем, но с намерением лишь поспособствовать более серьезной переправе под Мангеймом. <...> Если этот переход достаточно труден, я надеюсь, что эти господа не доберутся до нас» [274] .

Напряженность ситуации усиливала скорость вторжения [275] : «летучие отряды» иногда опережали слухи. Были города и деревни, для которых появление иностранных солдат было настоящим сюрпризом. Оттого-то паника в них была еще сильней. А. Шюкэ на основании анализа многочисленных свидетельств писал о внезапном появлении войск союзников [276] . Большинство населения все же не ожидало увидеть врага на своих землях. Или, по крайней мере, не ожидало увидеть его «сейчас». Из воспоминаний ученика колледжа в Жюлли: «Враг быстро приближается к Парижу <...>. Наивность наших профессоров и беззаботность, свойственная нашему возрасту, позволили нам проигнорировать его приближение...» [277] Со ссылкой на А. де Виньи («Кабала военных») Л. Пэнго описывал, каким сюрпризом было появление русских войск у стен Реймса [278] . Не ждали союзников и парижане: «Мы были уверены из газет, что союзные армии были не слишком страшными <...>, что Бонапарт маневрировал» [279] . Вера французов в свою силу была высока, они не теряли надежду: «В Париже, - вспоминала Жюли Мале, - мы не могли поверить, что мы увидим врага у наших стен; мы настолько привыкли видеть войну издалека, что отвергали идею опасности» [280] .

Последние приготовления перед встречей с интервентами описал Паске: 1 февраля с утра больные и раненые французские солдаты были эвакуированы из Провена в Нанжи. Тех же, кто не подлежал транспортировке, переодели в гражданское платье и спрятали в больнице «Божий приют». Порох, что хранился в церкви Сен-Круа и который не смогли вывезти, выбросили в реку. Между двумя и тремя часами пополудни в городе стала слышна перестрелка на близлежащих холмах: ставни в домах позакрывались, некоторые жители попрятались в погреба, «город замер в тишине, объятый страхом и ужасом» [281] .

Изучение чувств, эмоций, чаяний, надежд французов накануне вторжения войск антифранцузской коалиции заслуживает более пристального внимания. А сейчас ограничимся констатацией, что в целом настроения гражданского населения приграничных районов Франции быстро эволюционировали от «смутного беспокойства» до «большого испуга». Толпа и слухи лишь множат энергию страха. Ожидание казака казалось уже хуже самого казака. Не без влияния наполеоновской пропаганды у французов возникало то эмоциональное состояние, какое психологи называют напряженным ожиданием (suspense). Такое состояние обычно характеризуется как «чувство неопределенности», притом что негативный результат кажется очень вероятным. Психологическое возбуждение, вызванное напряженным ожиданием, спадает относительно медленно. И чем напряженнее ожидание первой встречи с «Другим», тем потом резче и глубже в памяти остаются впечатления от этой встречи.