Чтение онлайн

Еще до включения мышления в процесс формирования образа «Другого», до всякого обобщения явлений реальности путем умозаключений, работа по формированию этого образа уже идет. Начальным и основным источником наших знаний о внешнем мире являются ощущения. Процесс формирования образа «Другого» начинается всегда с чего-то самого простого, с чувственного отображения реальности, которое происходит при непосредственном воздействии реальности на наши органы чувств. Такой уровень восприятия окружающей действительности называют сенсорно-перцептивным и отличают две формы отношения сознания к действительности: ощущения (дистантные - зрение, слух, обоняние; контактные - вкус, осязание) и восприятия (перцепции). Ощущения отвечают за первичную обработку информации, впечатления: объединяют изолированные ощущения, и вместо изолированных признаков у нас возникает целостный образ предмета (человека). Существуют различные теории, пытающиеся объяснить, как внешние сигналы, воздействующие на органы чувств, преобразуются в осмысленные перцептивные впечатления. И все подобные теории подчеркивают важность этого уровня для понимания процессов формирования образа «Другого».

Особую роль при этом, как считают психологи, играет первый контакт, первая встреча с «Другим». Рецептивное доверие или недоверие возникает быстрее, чем человек моргает. Кто-то внешне не понравился - отсюда уже и общее недоверие. Зрительная система за доли секунды записывает визуальный образ в память, и мозг выносит решение, которое трудно изменить даже за довольно длительный период более тщательного наблюдения. Психологи подсчитали, что при общении с новым человеком в течение первых 30 секунд запоминается 55 % впечатлений, производимых внешностью, и 38 % впечатлений, производимых голосом, и при этом не так уж важно, что именно говорится...

Попробуем проследить, на что обращало внимание гражданское население Франции при первом контакте с интервентами, каковы здесь были пути формирования образа «Другого». Конечно, историк при этом не может применить в «чистом виде» те методики, которые доступны этнологам или психологам при выявлении роли первичных визуальных и звуковых ощущений: историк не может использовать метод включенного наблюдения, вместо полевых исследований он проводит анализ уже зафиксированных свидетельств о первой встрече с «Другим» [282] . Но при этом историк вполне в состоянии выявить «реперные точки», сохранившиеся от первой встречи с «Другим» в коммуникативной памяти и приобретшие со временем символическое значение [283] .

Какие эмоции (чувства, страсти) вызывали казаки у местного населения при первой встрече? Страх, гнев, сострадание, печаль, радость? [284] Иногда в историографии можно встретить утверждение о безразличии местного населения к появлению в их городах и деревнях войск противника... Трудно себе представить, что было именно так [285] . Но, тем не менее, на основании донесений префекта от 5 января 1814 г. А. Шюке так описывает реакцию населения Верхней Соны на появление врага: «...жители продолжали заниматься своими обычными делами, как будто ничего не случилось. <...> Префект сообщал, что население поразил ступор» [286] . Ф. Стинакер писал: «Как наступила оккупация, храбрость как будто была скована и сокращена до бессилия» [287] . Схожие наблюдения мы обнаружим и у Вейля, который, характеризуя первую реакцию на появление русских улан в Аньо (или Агено), ссылается на рапорты Витгенштейна и Барклая де Толли русскому императору от 5 января. Из этих рапортов следует, что вхождение не вызвало, кажется, никаких эмоций, никакого беспокойства со стороны населения, которое продолжало заниматься своими обычными делами, как будто ничего не произошло [288] . Историки почти единодушны в оценке реакции французов: начавшееся вторжение если и ужаснуло население, то оставило его безучастным. А. Уссэ писал, что на первых порах союзникам удавалось поддерживать дисциплину, но, как с сарказмом отмечал этот автор, казаки, башкиры, калмыки не были членами Тугендбунда и прекрасные прокламации и суровые приказы командования союзников или вообще не дошли до сознания этих неграмотных дикарей, или были очень скоро забыты [289] .

Кто-то пишет о «ступоре», «оцепенении», «равнодушии»; кто-то, как Ж. Тюлар, об «апатии»; кто-то, как А. Собуль, об «усталости от патриотизма»... Но во всех случаях речь идет не столько собственно об эмоциях французов, сколько об их нежелании в массовом порядке оказывать сопротивление интервентам. На это обращали внимание и русские военные. «Французы со времени революции испытали столько несчастий, что при нашем нашествии они не знали, радоваться ли им или печалиться, несем ли мы с собою окончание их бедствиям или продолжим еще на долгое время злополучия их» [290] , - свидетельствует А.И. Михайловский-Данилевский. В другом месте он же писал: «Французы равнодушно внимали голосу правительства, и при нашем вступлении говорили только о мире. Они ходили с мрачным, потупленным взором, с холодною вежливостью принимали постояльцев, и слышны были только их общие желания, чтобы скорее кончилась война» [291] .

Французские авторы довольно часто акцентируют внимание на страхе перед «варварами», который заставлял крестьян оставлять свои дома и прятаться в пещерах и лесах. Но в действительности единой модели поведения не было: покинуть жилище означало обречь его на полное разграбление и даже разорение... Еще А. Уссэ признавал, что в одних деревнях при крике «Казаки!» население предпочитало убегать в лес, унося с собой пожитки и угоняя скотину. Другие же, доверяя прокламациям союзников, обещавшим неприкосновенность собственности и поддержание строгой дисциплины, оставались в своих жилищах [292] .

Более того, есть свидетельства и о том, что где-то казаков население встречало с надеждой. Теодор Жюст писал, что бельгийцы с большим энтузиазмом приветствовали казаков как освободителей. Например, в Антверпене толпа восторженно рукоплескала и кидала вверх шляпы при въезде в город казачьего авангарда. Фламандские крестьяне, ненавидевшие французских агентов и инспекторов, приходили к русским или пруссакам и просили у них оружие, чтобы сражаться на их стороне [293] . Левенштерн приводит в своих мемуарах анекдотичный рассказ о том, как один казак занял Монс, вынудив небольшой отряд французских жандармов и взвод пехоты оставить город, после чего устроился в ратуше бриться и принимать угощенья от благодарных за «освобождение» бельгийцев [294] .

Не только в Голландии или Бельгии, но и в самой Франции прибытие частей союзников, в том числе казаков, вызывало у местного населения самый живой интерес. Многие мемуаристы, как французские, так и русские, описывая события января 1814 г., обращают внимание на то любопытство, с которым французы на первых порах встречали диковинных воинов. Нужно сказать, французы дивились на иноземцев не только при их первом вступлении в город: городские стены и валы бывали усыпаны любопытными и тогда, когда войска союзников город оставляли. Иногда с риском для собственной жизни местное население собиралось посмотреть откуда-нибудь с холма или опушки леса над разворачивающейся в долине баталией [295] .

Генерал-лейтенант князь Д.В. Голицин так описывал появление своего отряда перед французами: «...едва лишь крестьяне и крестьянки узнавали, какой он национальности, как тут же все они выбегали поглазеть на русского и казаков его сопровождающих. По очереди поселяне высказывали похвалу в наш адрес, но особенно восхищались казаками и немало дивились той манере, с которой наши люди с ними обращались. Все жители остаются в своих городах и деревнях, и только супрефекты и префекты сбежали» [296] .

Справедливости ради замечу, что интересовали французов не только русские с их пугающей экзотикой - «казаками», но и вообще всякие новости о происходившем, да и появление любых новых лиц. Так, в небольшой коммуне Фошкур, куда 24 января прибыли три баварца с приказом о реквизициях, во дворе у мэра собрались почти все жители деревни, а через минуту любопытные заполнили и сам дом: это ведь был их первый контакт с иностранными военными [297] .

В опубликованных в 1856 г. А. Лебером «отрывках из одного дневника» есть свидетельство, что, когда казаки вступили в Кольмар, горожане, затаив дыхание, сначала издали следили за их прибытием на центральную площадь. Но затем кольмарцы понемногу осмелели и постарались удовлетворить выказанное военными желание утолить жажду. «Вскоре площадь была заполнена любопытными, пожимавшими руки вражеским солдатам» [298] . Аналогичное любопытство проявили и компьенцы: «24 февраля весь город пришел в движение, чтобы пойти посмотреть на нескольких пленных казаков» [299] . Конечно, обыватели в массе своей едва ли при этом планировали «наблюдать» за казаками, они хотели на них «поглазеть».

А вот как описывает вступление казаков в Шомон профессор местного колледжа пылкий республиканец Пьер Дарден: «К полудню город охватил большой страх. Отряд казаков, направляясь в Лангр, зашел и в наш город. С их приближением толпа выстроилась вдоль дороги, чтобы наблюдать их проход: в толпе было много детей в военных костюмах, в касках, с патронными сумками из бумаги и деревянными саблями. Некоторые из этих грабителей, без сомнения, думая, что это была пародия на русские или австрийские войска, направили на них опущенные пики, пугая. Толпа детей бросилась через поля врассыпную. Вслед за детьми испугались и взрослые, бросившись с криками, кто куда. Поспешил ретироваться и я. Один казак пустился по моим следам, потрясая пикой, в которой было 6 футов длины. Я остановился, как бы позволяя ему проехать. Он был уродлив, как дьявол, и в лохмотьях, как нищий. Он меня спросил на плохом жаргоне, который я больше уловил, чем понял, остались ли французские солдаты в Шомоне. После моего отрицательного ответа он пронесся галопом по улице, подражая примерно двадцати своим товарищам, которые также пустились вскачь с большой скоростью» [300] .