Чтение онлайн

Фактор привлекательности сильно влияет на содержание формирующегося представления о человеке именно в момент образования первого впечатления. И дело здесь не в «красоте», а в социальном значении тех или иных отличительных черт человека: есть одобряемые и не одобряемые обществом или конкретной социальной группой типы внешности. Если представить, что при первом контакте некий относительно устоявшийся ментальный «трафарет», «стандарт» прикладывается, соотносится с новым объектом, то, видимо, надо будет признать, что казаки были обречены при первом контакте получить больше «минусов», чем «плюсов»...

Другой важный фактор, влияющий на формирование стереотипа «Другого» при первом с ним контакте, - манера говорить. Первое впечатление во многом зависит от привлекательности и непривлекательности голоса: по еле уловимым нюансам звуков речи мы судим о личности других. В звуках голоса непроизвольно отражаются личностные особенности человека, его достоинства и недостатки. Ученые обнаружили, что носители различных языков способны опознавать некоторые типы интонации (особенно эмоциональной) совершенно незнакомого языка.

Казачьи крики, говор, песни и прочие издаваемые ими звуки впечатляли французских обывателей не меньше, чем внешний вид пришельцев. Даже априорно можно предположить, что восприятие чужой речи французскими обывателями в момент первого контакта детерминировалось конкретной ситуацией. Что можно услышать от ворвавшихся первыми в город казачьих разведчиков? А повышенные тона, металлические нотки, императивные интонации, окрики (как и неконтролируемый громогласный голос) чаще всего расцениваются как проявление агрессии. Когда речь идет об иностранцах, то фокус внимания смещается сам собой: важно не столько что кричат (все равно непонятно), сколько как кричат. Тем более в ситуациях, когда что-то в происходящем для слушателя является невероятно значимым, крайне важным, может быть, даже жизненно важным.

Обращения или приказания вооруженных иноземцев воспринимались гражданским населением с особенным трепетом. Дарден пишет в начале февраля, что на улицах Шомона постоянно слышна иностранная речь. А поскольку ему еще и с постояльцами надо было как-то общаться, он даже выучил несколько немецких слов, в первую очередь - «Ничего нет!». Дарден уверяет, что видел на улицах плачущих французов, которые боялись вернуться к себе домой, опасаясь вызвать раздражение «этих варваров с Украины», требований которых они не могли никак понять [318] .

Вообще союзники следили за тем, чтобы в летучих отрядах были офицеры, могущие объясниться по-французски, но к каждой квартире толмача не назначишь. Мемуаристы нередко специально оговариваются на тот счет, если русские офицеры знали французский: от них население узнавало последние новости. Впрочем, «плохой французский» рассматривался как один из признаков варварства, ибо в представлениях французов того времени «цивилизованный» человек означал одновременно человек «куртуазный», «учтивый», «милый и обходительный в обществе» [319] .

Стинакер пересказывает анекдотический случай, произошедший в марте 1814 г. в Шомоне. Пятнадцать венгерских гусар, ни один из которых не говорил по-французски, никак не могли добиться понимания от хозяев дома. Наконец, видя, что перед ними только две женщины и ребенок, они начали крушить мебель. Однако тринадцатилетний мальчишка сбегал в мэрию за родным дядей. Прибывшая муниципальная комиссия застала венгров в самый разгар буйства. И тогда кому-то в голову пришла идея заговорить с ними на латыни. Язык Цицерона и франкмасонов произвел на венгров желаемое впечатление: с этого момента они превратились в добропорядочных постояльцев и защитников того дома [320] .

Особенно французов пугала речь на восточных языках. К немецкому языку они еще как-то привыкли, но «сиплые выкрики татар», в 6 утра поднимающие с постели мирного горожанина, могли добавить трепета перед неведомым варваром. Некоторым мемуаристам, подмечает в своей диссертации Блондо, русский язык казался больше языком животных, чем людей [321] .

Отдельно мемуаристы отмечают специфические для их слуха песни и музыку казаков. Дардену понравились лишь церковные песнопения: «Слова, как мне сказали, были на славянском языке, который показался мне столь же гибким, податливым, как итальянский». «Голоса сладкие», «песня приятная» («своего рода гул») - слушал профессор с удовольствием [322] .

Что же касается народного творчества, то оно пришлось французам не по вкусу. Очевидец торжественного вступления в Нёфшато 5 января колонны казаков во главе с атаманом М.И. Платовым писал, что происходило это под звуки музыки, издаваемые дудкой и двумя маленькими барабанами, на которых играли ехавшие впереди три казака, «три наиболее отвратительных монстра Сибири». Следующие двенадцать казаков пели «варварскую песню, которая вселяла страх и ужас» [323] . М. Мельвилль, описывая сдачу Лаона отряду казаков под командованием Лопухина, отмечал: два часа спустя «жители с удивлением, смешанным со скорбью, слушали, как на улицах города гремит их варварская музыка и раздаются дикие крики» [324] .

Упомянутая выше одиозная брошюра «Историческая картина преступлений, совершенных казаками во Франции» акцентирует «варварство» казаков через лексему «выть»/«вой»: «Эти варвары жутко выли, повернувшись в сторону столицы; было видно, как некоторые, набрав в руки пепла, швыряли его вверх, крича изо всех сил: “Париж!”» [325] . Оттого и кажется узнаваемым замечание романиста Жюля Бордо, который писал, что когда в Труа галопом ворвались казаки, то они это сделали, «издавая дикие завывания» [326] .

Однако из всех казачьих возгласов наибольшее впечатление на французов производило, конечно же, дружное «Ура!». Крик «ура» используется в разных языках. Во французском он, как считают некоторые специалисты в области этимологии, присутствует как минимум с 1722 г. Между тем французские словари XIX в. толкуют его в первую очередь как крик приветствия или одобрения (синоним «браво»). Вместе с тем французам было привычнее выражать радость возгласами «Виват!» или «Браво!». Крик «ура» в их армии не был распространен. А как боевой клич «Ура!» ассоциировался исключительно с русскими [327] .

О социокультурном назначении и происхождении крика «Ура!» спорили и будут спорить. Но все при этом признают, что крик - очень сильное психологическое оружие, он подбадривает и раззадоривает товарищей, изгоняет из сердца кричащего страх и одновременно наводит ужас на противника [328] .

О криках казаков писали еще участники «русской кампании». Барон Луи-Франсуа-Жозеф Боссе, подчеркивая страх французов перед казаками, в своих мемуарах упоминает «дикие крики» или «ужасные крики» казаков: «Ура! Ура! Коли! Пошел, пошел!» [329] Ж. Лекуант де Лаво в своей «Москве до и после пожара» также несколько раз описывает, какое впечатление на пленных французов в 1812 г. производило русское «Ура!», которое они кричали каждое утро да еще несколько раз на день: «...ура вселяло панический ужас» [330] . Однажды, когда пленные французы подсадили к себе в телегу какую- то женщину, а казаки внезапно крикнули свое «Ура!», то женщина с телеги упала. Сами напуганные французы решили, что это она упала от испугу [331] .