Чтение онлайн

Дарденн не жаловался на сей раз на реквизиции. Он писал, что утром 25 марта горожане и крестьяне из соседних деревень собрались в очередной раз на городском валу поглазеть, как противник эвакуировался из Шомона в сторону Лангра, их сердца переполняли нетерпеливое ожидание и радость. Несмотря на постоянные жалобы французов на тяжесть реквизиций и на обнищание населения до крайности, когда 25 марта в город вошли французские войска, и провиант, и водка для них нашлись. Дарденн писал об этом как о само собой разумеющемся; он специально оговорился, что дождь не стал помехой для шомонцев, чтобы отпраздновать вступление 25 марта в город французских войск [1616] . Стинакер, а вслед за ним и авторы коллективной монографии «Шомон под сапогом» обратили внимание на этот диссонанс между декларациями обнищания и угощениями соотечественников, впрочем, вполне объяснимый и понятный: «За здоровье французов!» [1617] .

28 марта французские войска вновь оставили Шомон, в город вновь вошли казаки. Дарденн писал 28 марта: «К полудню город охватил большой страх. Отряд казаков, двигаясь из Лангра, зашел и в наш город. При их приближении толпа выстроилась вдоль дороги, чтобы наблюдать их прибытие: среди толпы было много детей в военных костюмах, в касках, с патронными сумками из бумаги и деревянными саблями. <...> Некоторые из этих грабителей, без сомнения, думая, что то была пародия на русские или австрийские войска, направили на них опущенные пики, пугая. Толпа детей бросилась через поля врассыпную. Вслед за детьми испугались и взрослые, разбегаясь с криками, кто куда. Поспешил ретироваться и я. Один казак пустился по моим следам, потрясая пикой, в которой было 6 футов длины. Я остановился, как бы позволяя ему проехать. Он был уродлив, как дьявол, и в лохмотьях, как нищий. Он меня спросил на плохом жаргоне [1618] , который я больше уловил, чем понял, оста лись ли французские солдаты в Шомоне. После моего отрицательного ответа он пустился галопом по улице, подражая примерно двадцати своим товарищам, которые также пустили своих лошадей с большой скоростью» [1619] .

Тяга к зрелищам и любопытство оказались сильнее страха. Французы не только провожали, но и встречали войска союзников. Городские валы играли роль скамеек в амфитеатре, а дорога к городским воротам - роль сцены. Самым же экзотическим и в то же время опасным, а оттого особенно притягательным, зрелищем были, безусловно, казаки.

Описания казаков занимают в повествовании Дарденна весьма значительное место: где-то он просто упоминает это олицетворение варваров, где-то подробно описывает их внешний вид, вооружение, лошадей, похороны, священников и т. д.

Описанию вюртембержцев, которые первыми из союзников вошли в Шомон, Дарденн не уделяет внимания. Другое дело - казаки, появившиеся в городе в большом количестве с переездом сюда Александра I [1620] . Помимо казаков из личного конвоя императора России и из конвоя главной квартиры генерала от инфантерии М.Б. Барклая де Толли Дарденн мог видеть казаков, находившихся при генерал-интенданте всех действующих армий генерал-майоре Е.Ф. Канкрине (3-й Черниговский казачий полк Внутреннего ополчения по состоянию на 29 октября 1813 г. в числе 114 чел. под командованием капитана С.С. Шапошникова-Сахнова). Кроме того, под началом генерального полицмейстера всех действующих армий генерал-лейтенанта Ф.Ф. Эртеля находился 2-й полтавский казачий полк в 369 чел. (по состоянию на 29 октября 1813 г.) [1621] , 2-й и 11-й башкирские полки - «на военных дорогах» [1622] .

29 января Александр I появился в Шомоне, 30 января Дарденн подготовил письмо, в котором детально описал прибывших в город казаков. Он акцентирует их внешний вид: физические параметры, грубую одежду и т. п. Дарденн обращается к своему другу: «Вообразите себе людей достаточно посредственного внешнего вида, среднего роста, с бородой, как у козла, и некрасивых, как обезьяны» [1623] . Их одежда - свободное платье, напоминающее сутану священника. Некоторые из них носят высокие цилиндрические шапки, некоторые - круглые и плоские, наподобие наших овернцев; «некоторые одеты в овчинные полушубки, предохраняющие их от холода, некоторые же <...> носят на своих плечах широкий плащ из шкуры медведя. <...> в целом они были весьма оборваны» [1624] . «Все они верхом или на повозках, их лошади мне показались сильными и скороходными, так же как тощими и нескладными <...> седло высокое и позволяет хорошо обозревать со спины лошади: сюда казаки обычно и утаскивают свою добычу. <...> Они не пользуются шпорами, а понукают лошадей с помощью своего рода бича: вооружены они саблями или пиками длиной от 8 до 10 шагов, с которыми, как говорят, управляются с необычайной ловкостью. Они совершенно не имеют униформы, одежда их различных цветов, часто рваная или латаная. Казаки - настоящие канальи России. И это завоеватели Франции! До какой степени деградации мы докатились!» [1625]

Эта «оборванность», эти «медвежьи шкуры» способствовали формированию в сознании читателя «варварского облика» казаков, которые временами представлялись профессору больше зверьми, чем людьми или, в лучшем случае, «полулюдьми-полуживотными», «канальями, от природы склонными к воровству» [1626] .

Обитают казаки «по праву завоевания, - писал профессор, - в районе Азовского моря, на берегах античного Танаиса». Видимо, Дарденн действительно прочел кое-что в библиотеке колледжа о казаках, он старается продемонстрировать некоторую осведомленность: «Есть казаки, которые называются регулярными, они сведены в полки и менее гнусны, чем те, о которых я вам говорил, хотя принадлежат одной нации: они хоть немного соблюдают воинскую дисциплину, в то время как первые к ней совершенно неспособны и большие воры по своему призванию: склонность к грабежу - в их природе, и, когда они не могут больше грабить врага, они грабят своих офицеров и друг друга» [1627] . Дарденн описывает страсть казаков к грабежам как черту национального характера. Просто регулярные казаки более дисциплинированны, а вот у нерегулярных казаков эта страсть проявляется спонтанно и перманентно. В городе они еще сдерживают себя, опасаясь шпицрутенов, а в деревнях же ведут себя нагло и разнузданно: «...только и рассказывают об их вызывающих сожаление опустошениях и разбоях» [1628] .

Лично убедиться в природной наклонности казаков к грабежам у Дарденна не было времени (да и в дальнейшем у него не будет неприятностей подобного рода). Он доверился либо книгам, либо слухам [1629] . Дарденн не только описывает казаков как грабителей и насильников: он старается убедить читателя в их немотивированной жестокости, что делает их просто монстрами. В письме от 5 февраля он пишет, что жители деревень стали жертвами солдатской брутальности казаков: они не пощадили ни женщин, ни детей: «...в соседней деревне беспорядки были столь нестерпимы, что потерявшие всякую надежду крестьяне оставили ее и пошли со своими женами, детьми и скотиной, что удалось спасти от солдат, искать укрытия в соседнем лесу. Но через несколько дней так похолодало, что некоторые из них, находясь на краю гибели, осмелились вернуться к своим очагам. Однако на половине дороги они были полностью раздеты оголтелой толпой казаков, которые сопровождали грабеж самым недостойным обращением. <...> в другой деревушке беременная женщина была убита ударом русского солдата, а бросившийся ее защищать муж был избит и тяжело ранен!!» [1630] Дарденн ставит два восклицательных знака: слухи действительно возмутительные. Конечно, Дарденн сам этого ничего не видел, но рассказы о происходящих в округе беспорядках слышал.

Действительно, разговоры о разнообразных жестокостях и насилиях, чинимых союзниками в округе пошли в городе еще в конце января, когда в покинутый наступающей армией Шомон стали приходить крестьяне, прятавшиеся до этого от солдат союзников в лесах. В город они шли, возможно, и потому, что их оставленные в деревнях без присмотра дома были разграблены или сожжены. В городе же никто, кажется, не ставил под сомнение рассказы этих бездомных и голодных страдальцев, взывающих к милосердию и давящих на жалость.

Дарденн именует казаков «истинными солдатами грабежа», которые в любимом деле устали не знают. Он рассказывает историю какой-то женщины, которая пошла на мельницу перемолоть несколько горстей зерна: так казаки и зерно отняли, а «чтобы заставить женщину молчать, истязали ее, что, видимо, по мнению представителей этих северных орд, должно было служить ей утешением». Дарденн оговаривается, что в Шомоне три суверена со своей полицией, министрами и советниками еще предохраняли город от грабежа. Но другое дело в деревнях: «...нам угрожает самый ужасный голод и ничто не может быть в безопасности, даже сами наши жизни» [1631] . Дарденн жалуется на разорения, чинимые в пригородах Шомона: пока «русская пехота проворно дефилировала среди городских стен», «казаки развлекали себя разорением домов в фабурге», «каждый день мы видим или слышим, что несколько домов было разграблено и разрушено: это следствие солдатской распущенности» [1632] . Дарденн утрирует относительно «развлечений»: в первую очередь речь идет о домах, разрушенных оккупантами в поисках дров: оконные рамы, двери, библиотечные стеллажи, мебель (а иногда крыши и стены) служили топливом для бивуачных костров.

Администрация города пыталась противодействовать этому разорению как общественных зданий, так и частных жилищ. Мэр распорядился спилить деревья на бульварах, но к разочарованию мэра оказалось, что свежеспиленным деревьям «казаки и австрийцы предпочитают для своих бивуачных костров сухие дрова» [1633] . Антрэ удалось установить, что таким образом в Шомоне пострадало около 40 жилищ [1634] .

Казаки - не просто экзотические персонажи разыгрывавшейся на глазах Дарденна французской драмы: профессору в отблесках пламени мерещилось что-то инфернальное. Он писал, что каждый бивуак имел в центре костер, выложенный вокруг одного или двух стоящих вертикально брусов, к которым были привалены более мелкие балки, стулья, двери и т. п... Огонь от костра «поднимался к солнцу как пламя холокоста. <...> Не хватало жертвы. Кто знает, не расхрабрятся ли господа Казаки до того, чтобы взять кого-нибудь из нас в качестве жертвы для полного своего удовлетворения?» [1635] В другом послании несостоявшийся священник обращается к той же теме искупительной жертвы. «Вокруг этого костра двенадцать безобразных казаков степенно курили, восседая в креслах. Так рисуют Сатану и его министров инфернального двора или помощников инквизитора при аутодафе. Не хватало только жертвы. Наши сограждане, жертвы их эксцессов, стонали, но боялись жаловаться. К кому, впрочем, могли они адресовать свои жалобы? Какой командир мог остановить это опустошение?» [1636]

Особое внимание Дарденна привлекла церемония похорон казака по православному обряду. «Сегодня, - писал он 3 марта 1814 г., - предали земле скончавшегося от ран одного казацкого офицера». Профессор полагал, что, судя по почестям, это был один из командиров. Тело было одето в офицерский мундир и завернуто в розовый сатин, по углам гроба положили серебряные галуны, зажгли восковые свечи, двери в церковь оставались открытыми в течение нескольких часов. Затем появился, как пояснили Дарденну, «архимандрит в сопровождении другого священника или попа». Еще два священника, как писал Дарденн, участвовали в этой церемонии, «но с таким безразличным выражением лиц, как будто они занимались делом мало их интересующим». Впрочем, профессору была в диковинку даже православная манера креститься. Дарденн опять не удержался от обвинения казаков в грабежах: «Я имел любопытство наблюдать эту церемонию до конца и смешался с толпой всхлипывающих казаков, которые оплакивали останки офицера, часто сопровождавшего их и в сражении, и в грабеже», и вообще эта картина похорон ему показалась в целом «неразумной и варварской» [1637] .