Чтение онлайн

1) слабая организация разведки; как отмечал один из ее руководителей: «За все время Варшавско-Ивангородской операции штаб 2-й армии и, видимо, штаб фронта не имели правильного представления о группировке германских сил, причем основные черты группировки обнаруживались уже в процессе операции. Агентура давала слабые намеки, но доверия к ней не было, как не было вообще доверия к агентурной разведке на основе опыта прошлого. Виной здесь также бескритичный подход, с которым армия включала в сводки всякие сведения, не отделяя важных от пустяковых и правильных от дезинформационных»292;

2) продолжавшаяся дезорганизация работы фронтовых штабов.

К 11 октября, после двукратного разговора с генералом С. М. Шейдеманом, командовавшим 2-й армией, оборонявшей Варшаву, Н. И. Иванов счел положение под городом критическим. Он сообщил в Ставку, что необходим личный доклад. 29 сентября (12 октября) в Холм прибыл Верховный главнокомандующий для совещания. Предметом доклада генерала Н. И. Иванова была возможная сдача Варшавы, руководство армией генералом С. М. Шейдеманом и отношение генерала Н. В. Рузского к сосредоточению сил в Варшавском районе. Н. И. Иванов считал, что Н. В. Рузский продолжал занимать недоброжелательную позицию к переброске сил под Варшаву (фактически он ее саботировал), так как личной ответственности за оборону города не нес. Николай Николаевич требовал ускорить сосредоточение семи корпусов 2-й армии у Варшавы. Он торопил с контрударом и для обеспечения успеха этого наступления предложил Н. И. Иванову сразу решить все проблемы и назначить командующим 2-й армией вместо С. М. Шейдемана М. В. Алексеева.

К этому генералу великий князь испытывал полное доверие. Однако командующий Юго-Западным фронтом был категорически против, он не хотел терять начальника штаба и предложил Верховному в таком случае обменять М. В. Алексеева на генерала Ю. Н. Данилова. В результате было принято решение в стиле «волевого» Николая Николаевича: Северо-Западному фронту возвращалась 2-я армия и Принаревская группа, а также связанные с ней в оперативном отношении 5-я армия и конный корпус генерала А. В. Новикова. Н. В. Рузскому теперь был подчинен Варшавский район, а 30 сентября (13 октября) последовала директива о подготовке удара в левый фланг германцев силами Северо-Западного фронта293. Во время беседы Н. И. Иванова с Верховным главнокомандующим М. В. Алексеев несколько раз выходил в аппаратную и связывался с С. М. Шейдеманом. 2-я армия держалась за линию варшавских фортов, но ее командующий немедленное наступление считал несвоевременным.

В ночь с 30 сентября на 1 октября (с 13 на 14 октября) под команду Н. В. Рузского перешли 2-я, 5-я армии и корпус А. В. Новикова. При сдаче 2-й армии М. В. Алексеев посоветовал Н. В. Рузскому обратить внимание на ее командующего, так как считал, что генерал С. М. Шейдеман боялся ответственности и был безынициативен. Но Н. В. Рузский, конечно, оставил его на посту. Теперь Ставка вплотную подошла к реализации плана контрнаступления силами двух фронтов под Варшавой, однако она вновь самоудалилась от активного руководства событиями. Н. И. Иванов и Н. В. Рузский фактически проводили одну и ту же операцию, но каждый из них по-прежнему придерживался своих взглядов, в то время как великий князь колебался между доводами одного и другого294. «Намерением противника, – вспоминал П. фон Гинденбург, – было нанести быстрый удар вдоль по Висле, в то время как решительная атака от Варшавы должна была завершить наш разгром»295. 14 октября 2-й Сибирский и 4-й армейские корпуса перешли в контрнаступление под Варшавой и оттеснили немцев до линии Блоне – Пясечно – Гура-Кальвария296.

В сложившейся ситуации особенно важным становился вопрос о координации действий фронтов, и именно здесь Ставка вновь пошла на компромисс ввиду того, что Н. В. Рузский считал войска своего фронта не готовыми к наступлению. Оно началось 5–6 (18–19) октября. 2, 5, 4-я армии вводились в бой последовательно, что было особенно важно для немцев, рассчитывавших на более активную поддержку со стороны своих союзников297. В первый день русской контратаки передовица «Русского инвалида» торжественно провозгласила: «Пусть же радуются немцы: мы бьем их не варварскими какими-нибудь приемами, а по правилам их же тактики»298. В этот день в Варшаву были доставлены около 3 тыс. пленных, в городе появились слухи о пленении некоего германского принца299. Русское командование надеялось на окружение под Варшавой двух германских корпусов и даже потребовало подачи вагонов для пленных и особого вагона для принца Иоахима Прусского, бывшего с войсками300.

21 октября 1914 г. М. Гофман отметил в своем дневнике, что надеялся взять Варшаву энергичным ударом, пока там не было русских войск, но, несмотря на невероятные форсированные марши немецкой пехоты, ее противник все же успел подойти вовремя к столице Польши301. Позже, уже после войны, он взвалил ответственность за неудачу на союзников. «Причина неуспеха нашего наступления, – вспоминал М. Гофман, – лежит в том, что сражавшимся южнее Вислы австрийским армиям не удалось перейти через Сан и нанести поражение необходимой переброской крупных сил для действий против 9-й армии. Теперь 9-й армии необходимо было так выйти из соприкосновения с русскими, чтобы они не могли ее быстро преследовать»302. Между тем они и не были готовы к этому. Во всяком случае, в сколько-нибудь серьезных масштабах. 19 октября великий князь сообщил Ж. Жоффру, что концентрация русских войск на правом берегу Вислы еще не завершена и что ему понадобится еще много времени для подготовки наступления на Берлин303.

В ночь на 7 (20) октября немцы незаметно для русских войск начали отход. Утром этого дня 2-я армия генерала С. М. Шейдемана должна была начать атаку на немецкие позиции на западных подступах к Варшаве, и когда выяснилось, что противник отступает, атака была отложена, но непосредственное преследование не началось – время было потрачено на донесения и согласование новых планов действий и приказов304. 9 (22) октября наметившееся отступление противника приняло явный, масштабный характер305. «Настроение здесь за последние дни, – докладывал С. Д. Сазонову в этот день из Барановичей Н. А. Кудашев, – значительно оптимистичнее, нежели на прошлой неделе. Наш успех под Варшавой, под Ивангородом да, впрочем, и по всему фронту приободрил штаб. Но, как и при прежних наших успехах, при первом известии о них значение их преувеличивалось: генерал Данилов потребовал немедленного оповещения о них наших представителей во Франции и Англии. Между тем теперь обнаруживается, что разгрома немцев не было. Они просто спешно стали отступать, как только заметили, что перед ними превосходные силы. Конечно, и за это мы должны быть благодарны и благодарить Бога. Но о победе над германцами можно будет говорить только тогда, когда они поспешно будут отступать на собственной территории»306.

Столь трезвая точка зрения отнюдь не была господствующей. «Ура, ура, ура! – восклицала 9 (22) октября передовица «Русского инвалида». – Немцы за Вислой разбиты наголову – быстрота русских боевых операций кружит голову всему свету еще с разгрома австрийцев в Галиции. Но ведь это были австрийцы, которых, как преувеличенно выражались, только ленивый не бил, а вот теперь трещат германцы, «лучшие военные люди на свете», казалось бы. Весь свет недоумевает, и мы в том числе – куда девалась наша манджурская оперативная вялость, нерешительность, оборонительность и уступчивость. Исполать Верховному стратегу и его штабу – высокое военное искусство их неопровержимо»307. Очевидно, под влиянием оптимистических настроений и ожидания будущего похода в Германию в тот же день было опубликовано воззвание о формировании в России польских легионов308. Оно появилось вовремя.

Война шла в самом сердце польских земель, и особенно жестоко ее вели представители европейских армий. «Сравнивая три армии, действовавшие на польских землях, – вспоминал Роман Дмовский, – нужно отметить, что наиболее бесчеловечно вела себя австро-венгерская армия… Она имела на своем счету бесчисленное множество экзекуций, она разрушила также наибольшее количество памятников старины. Нужно добавить, что хотя это была единственная католическая армия, она с особым рвением разрушала костелы»309. Что касается немцев, то они вообще вели себя достаточно бесцеремонно, что отнюдь не способствовало популярности рейхсвера в Польше, несмотря ни на какие обещания, сделанные накануне наступления на Варшаву. Кроме того, оккупационные власти установили насильственный курс бумажной марки, приравняв ее к 1 рублю 40 копейкам, в то время как довоенный курс марки равнялся 50 копейкам310.

Воззвание от 9 (22) октября было опубликовано в «Армейском вестнике», ряде русских и польских газет и распространено на польском языке по всем населенным пунктам Царства Польского. Формально его подписал назначенный командиром легиона В. Горчинский: «Поляки! Организуется польский легион с разрешения Верховного главнокомандующего. Как один человек должны мы вступить в ряды русской армии для изгнания пруссаков из пределов Царства Польского. Мы не дозволим в местностях, занятых пруссаками, совершать над нашими братьями тяжкие насилия. Пруссаки берут нашу молодежь и посылают ее на передовые позиции, издеваются над нашими матерями, сестрами, дочерьми, грабят наше имущество, оставляя за собой нищету и разрушение. Польские легионы уже борются во Франции – недавно 40 000 человек войска польского из Америки высадилось во Франции. Мы твердо убеждены, что наше начинание будет иметь большое значение для всех трех частей Польши, поднимет бодрость и воодушевление, разбудит спящих и прибавит отваги и храбрости»311.

В легионы могли вступать добровольцы – поляки-католики, годные по здоровью, не бывшие под судом, готовые соблюдать дисциплину и служить до окончания войны. Политические взгляды добровольцев не принимались во внимание, но политическая деятельность на службе запрещалась312. Вскоре вербовочные комиссии легиона возникли кроме Царства Польского в Холмской губернии и Литве313. Однако в целом реализацию этого проекта трудно было назвать удачной. Ссылка на мифические легионы поляков, якобы уже воюющие на Западном фронте, была явной мистификацией, вскоре разоблаченной польской прессой. Никакие десятки тысяч поляков из США или Канады во Францию не прибывали314. С другой стороны, В. Горчинский являлся абсолютно неизвестным для польского общественного мнения человеком, про него знали лишь то, что он был помещиком, а этого совершенно недостаточно, чтобы руководить легионом. Сбор добровольцев шел медленно, польская пресса критиковала эту идею, не без основания утверждая, что масса поляков и так уже сражается под знаменами русской армии. В. Горчинский был вынужден заявить, что он выступил лишь инициатором созыва легиона, не претендует на командование им и готов быть рядовым315.