Чтение онлайн

Столичная пресса пока вела себя достаточно сдержанно, за исключением «Утра России», где 8 (21) октября появилась откровенно провокационная статья Г А. Ландау «Брат-немец», призывавшая бороться с «внутренними немцами» – чиновниками, коммерсантами и помещиками, не опасаясь шовинизма, которого нет и не будет в русском народе. Впрочем, журналиста не пугала перспектива жертв на этом пути: «Невинно пострадавших здесь быть не может, и как бы ни потерпели они при этом материально или духовно, несправедливости и зла от этого будет бесконечно меньше, чем если бы хотя бы одного из уцелевших в этой беспримерной бойне русских заставить снова склонить голову перед ярмом немца, считающего его скотом, свиньей и хамом»31. Вскоре эти призывы были услышаны. 9 (22) октября последовало решение императора о призыве в армию студентов. Оно вызвало весьма бурную и радостную реакцию, по городу прошли патриотические демонстрации32.

На встрече с А. А. Адриановым была принята телеграмма на высочайшее имя, в которой говорилось: «…московское студенчество, преисполненное верноподданнических чувств, спешит повергнуть к стопам Вашего Величества чувства бесконечной любви и беспредельной преданности и горячую благодарность за дарованную ему высокую милость – немедля встать в ряды победоносной армии Вашего Величества, и клянется верой и правдой, не щадя своего живота, служить своему обожаемому Монарху и дорогому Отечеству»33. Ректор Императорского Московского университета М. К. Любавский, директор Лазаревского института П. В. Гидулянов, директор Института инженеров путей сообщения Н. Д. Тяпкин, директор Сельскохозяйственного института И. А. Иверонов и другие полностью поддержали патриотический порыв молодежи34. Торжества продолжились, но вскоре приобрели неожиданный характер. В ночь с 10 (23) на 11 (24) октября 1914 г. «вековая тишина» в Москве была нарушена.

10 (23) октября 1914 г. после молебна на Красной площади молодежь с криками «Долой немцев!» начала растекаться по городу и нападать на магазины, принадлежавшие людям с немецкими фамилиями. Наряды конной и пешей полиции старались помешать хулиганам35. Официальное сообщение гласило: «Прибывшая полиция быстро восстановила порядок. Десять человек арестованы»36. Восстановить порядок на самом деле было не так уж просто, в ходе погрома пострадало около 30 немецких фирм37. Кроме того, жертвой толпы стали русская (товарищество М. И. Кузнецова), английская и две бельгийские фирмы, а также здание на Мясницкой, в котором под флагом Красного Креста находился госпиталь с 100 ранеными (там же располагался немецкий магазин), пострадали несколько семей русских немцев (одна из них накануне потеряла сына-офицера на фронте)38. Город представлял собой страшное зрелище. «Я проехал по Мясницкой, – писал журналист «Речи». – Точно неприятель побывал на одной из главных деловых артерий города. Было жутко и стыдно глядеть. Зияли дыры на месте окон, поблескивало на электрическом свете битое стекло, белели доски, которыми наскоро зашиты злополучные магазины. То же, хотя и не так часто, – на Кузнецком Мосту, на Петровке, Арбате»39.

В ответ на подобное проявление патриотических чувств немедленно последовали энергичные протесты, в том числе со стороны студенческих организаций Императорского Московского университета, которые были опубликованы в «Русских ведомостях» и «Речи»40. Уже на следующий день после погрома А. А. Адрианов сделал объявление, в котором осудил погромы и предупредил, что в случае их повторения будет действовать жестко. «Возмутительно, – заявлял он, – когда толпа прикрывает свое преступное деяние патриотическим песнопением. Народный гимн – это молитва. Сопровождать же молитву безобразием – кощунство»41. Одновременно им был издан приказ, обязывавший всех германских и австро-венгерских подданных в течение трех дней встать на учет и сдать любое оружие, имевшееся у них дома. Нарушители подвергались штрафу в 3 тыс. рублей, тюремному заключению или аресту42. Утром 11 (24) октября на дверях московских магазинов, подвергшихся нападениям, появились объявления «Служащие и рабочие – русские подданные»43.

В тот же день петроградский градоначальник генерал-майор князь А. Н. Оболенский издал распоряжение развесить во всех торгово-промышленных заведениях города объявления «Просят не говорить по-немецки». Такие же надписи сразу же появились во всех публичных местах, включая трамваи44. 14 (27) октября А. Н. Оболенский предложил всем австро-германским подданным, проживающим в Петрограде (таковых оказалось свыше 13 тыс.), покинуть столицу и Россию в течение двух недель. Исключение делалось только для больных, проходящих курс лечения, славян, французов, итальянцев и православных. Было подано около 10 тыс. прошений о переходе в русское подданство, часть австрийских подданных (в основном это были чехи) начала принимать православие45. В результате к 29 октября (11 ноября) из Петрограда в финляндский город Раумо выехали 3800 человек, а оттуда они переезжали через Ботнический залив в Швецию46.

14 (27) октября городская дума Москвы собралась для обсуждения случившегося. Заявление по вопросу о погромах сделал В. Д. Брянский: «К такого рода явлениям можно относиться только отрицательно. События эти тем более печальны, что в разгроме принимали участие молодежь и даже дети. В настоящее время можно выразить полную уверенность, что эти явления, столь несоответствующие исконным нравственным началам русского народа, более не повторятся»47. Вскоре жизнь в Первопрестольной вернулась в свои привычные, далекие от войны, рамки. «Если не считать раннего закрытия ресторанов, – сообщала в конце октября 1914 г. передовица «Голоса Москвы», – отсутствия столь характерной для Москвы пьяной ночной сутолоки, то, пожалуй, теперешняя жизнь Москвы ничем не отличается от обычной»48.

Вступление Турции в войну: военно-политическая подготовка

Начало воины застало линеиный крейсер крейсер «Бреслау» в Средиземном море. Присутствие здесь германских кораблей весьма волновало русских моряков. С 1912 г. русские и французские флоты вплотную подошли к обсуждению планов совместных действий на море. Поскольку русская военно-морская программа на Балтике тогда еще была далека от завершения, то прежде всего обсуждались проекты взаимодействия на Средиземном море1. Начальник Морского Генерального штаба вице-адмирал А. И. Русин, посетивший Париж с ответным визитом в июне 1914 г., после приезда в Россию его французского коллеги вице-адмирала Л.-Ж. Пивэ в 1913 г., обсудил с ним проблему двух немецких кораблей в этом регионе. Л.-Ж. Пивэ считал, что оснований для особой тревоги нет.

По мнению французского Морского Генерального штаба, цель пребывания этих кораблей была преимущественно политической: они должны были в случае войны служить связующим звеном между итальянским и австро-венгерским флотами и действовать против коммуникаций Франции на Средиземном море. А. И. Русин высказал опасение, что эти корабли в таком случае уйдут в Турцию и попытаются каким-нибудь образом вовлечь ее в войну. Это не входило в расчеты русских военных моряков, и А. И. Русин спросил у Л.-Ж. Пивэ, не согласятся ли французы с тем, чтобы русские линейные крейсеры типа «Бородино» после их постройки на Балтике были переведены на Средиземное море при условии обеспечения стоянки во французских гаванях. Каждый из этих кораблей при ходе в 29 узлов должен был нести двенадцать 14-дюймовых орудий – в случае необходимости они могли бы без труда нагнать и уничтожить «Гебен». Л.-Ж. Пивэ принял эту идею с восторгом и обещал оборудовать для них базу в Тулоне2.

Предложение А. И. Русина было не случайным. С середины 1913 г. в русском МИДе и Адмиралтействе возникали самые разные проекты воссоздания русской Средиземноморской эскадры3. Еще в январе 1914 г. морской министр адмирал И. К. Григорович обратился к министру иностранных дел С. Д. Сазонову с предложением создать Средиземноморскую русскую эскадру. И. К. Григорович опасался ожидаемого в конце 1914 – середине 1915 г. усиления турецкого флота за счет строившихся в Англии дредноутов «Решад V», «Рио-де-Жанейро» (предназначался Бразилии), «Ривадавия» (предназначался Аргентине) и «Амиранте Латторе» (предназначался Чили). Морской министр считал, что в случае покупки последних трех кораблей турками они получили бы приблизительно шестикратное превосходство над Черноморским флотом вплоть до конца 1915 г., на который был запланирован ввод в строй трех черноморских русских дредноутов. Поэтому он и предлагал перекупить корабли латиноамериканского заказа и в случае невозможности их провода через Проливы присоединить к ним часть крейсеров и миноносцев из Балтики.

Эта эскадра и должна была составить, по словам И. К. Григоровича, «наш средиземноморский отряд, который сможет взять на себя стратегическую задачу при всякой политической обстановке компенсировать преобладание турецкого флота над нашим в Черном море»4. Предложения И. К. Григоровича не были поддержаны, а война сорвала и планы перевода в Средиземное море группы линейных крейсеров отечественной постройки. Русские крейсеры так и не были достроены, а германским суждено было сыграть роль, во многом превосходившую их боевую ценность. Штаб командующего морскими силами Черного моря еще 15 (28) декабря 1913 г. разработал основные положения плана действий русского флота на 1914 г. на случай войны. Перед Черноморским флотом были поставлены следующие задачи: достичь господства на море и освободить армию от охраны побережья. Методом достижения этих задач был избран решительный бой. Десантная экспедиция на Босфор в планы на 1914 г. не входила, так как средства для ее проведения, уничтоженные после Русско-японской войны, восстановить не успели, и армия была готова только к противостоянию с Германией и Австро-Венгрией.

Обстановка на Черном море складывалась чрезвычайно сложная. По расчетам командования Черноморского флота, отношение Болгарии к России исключало возможность использования Бургаса – единственного порта, который мог бы служить маневренной базой для действий наших кораблей в районе Проливов, что же касается Румынии – она, безусловно, занимала выжидательную позицию. Единственным плюсом оставалось то, что при союзных отношениях России с Великобританией и Францией считался невозможным приход австро-венгерских дредноутов в Турцию. В 1914 г. в состав турецкого флота должен был войти дредноут «Решад V», достраивавшийся в Англии. Этот корабль имел скорость в 21 узел и десять 13,5-дюймовых орудий. Одного этого было достаточно для того, чтобы изменить расстановку сил в пользу турок. Кроме того, штаб Черноморского флота учитывал возможность покупки турками других кораблей и прихода в Константинополь крейсера «Гебен» и двух легких крейсеров типа «Кельн». Это также изменило бы ситуацию на море в пользу Османской империи5.