Чтение онлайн

Культ осененного святостью грешника представляется мне неприличным легкомыслием, потому что за ним стоит, вероятно, кризис веры. Когда люди на самом деле верили в ад, им в голову не приходило строить эффектные позы на краю бездны. Беда Грэма Грина в том, что, стараясь воплотить теологические проблемы в живые характеры, он допускает психологические несообразности. Конфликт между земными ценностями и небесными убедителен в «Силе и славе», потому что разворачивается не в душе одного персонажа, а между двумя людьми. С одной стороны, мы видим священника, человека, жалкого во многих отношениях, но он вырастает в героическую фигуру, ибо верит, что способен творить чудеса; с другой — лейтенанта, представляющего социальную справедливость и прогресс, тоже образ по-своему героический. Между ними, очевидно, существует взаимное уважение, но они решительно не понимают друг друга. Священник, во всяком случае, не наделен особыми мыслительными способностями. Но вот если взять «Брайтонский леденец», то там главные сцены неправдоподобны, так как они построены на предположении, что самый грубый и невежественный человек может испытывать тонкие движения души только потому, что он воспитан в католической вере. Гангстер Пинки, орудующий на ипподроме, выступает в роли этакого дьявола, а его еще более тупая подружка различает добро и зло и даже знает, что «правильно», а что «неправильно». Другое дело у Мориака: в «Терезе Дескейру» и «Конце ночи» психологический конфликт убедителен, потому что автор не выдает героиню за нормального, здорового человека. Богатая, мятежная натура, Тереза мучительно и долго, как пациент у психоаналитика, взыскует спасения. Несмотря на некоторые натяжки, объясняющиеся частично изложением от первого лица, в целом естественно развивается сюжет и в романе Ивлина Во «Возвращение в Брайдсхед». Проблемы, с которыми сталкиваются здесь герои-католики, — вполне жизненные, и автор не вырывает их из привычной духовной атмосферы, когда заходит речь о вере. Что до образа Скоби у Грэма Грина, то он не убеждает потому, что две стороны его натуры плохо совмещаются. Раз уж он так запутался, то непонятно, почему это не случилось с ним гораздо раньше. Если он действительно считал прелюбодеяние смертным грехом, то почему он не порвал с Элен? А если не порвал, значит, он не испытывал чрезмерных угрызений совести. Если бы Скоби на самом деле верил в ад, то как он решился обречь себя на вечные муки — только ради того, чтобы пощадить чувства двух неврастеничек? И еще один аргумент. Если Скоби такой безупречный герой, каким изображает его автор, если больше всего на свете он боится причинить людям боль, то почему он стал офицером колониальной полиции?

Можно указать на целый ряд других несообразностей, и некоторые из них связаны с описанием любовной связи. У каждого романиста есть свои излюбленные приемы. В романе Эдварда М. Форстера «Поездка в Индию», например, действующие лица умирают внезапно, без видимых на то причин, а у Грэма Грина мужчины и женщины, едва познакомившись, ложатся в постель, хотя не получают от этого никакого удовольствия. В романах бывает и не такое, но в данном случае это ослабляет причинность, тогда как сюжет, напротив, требует глубокой мотивированности поступков персонажей. Вдобавок мистер Грин допускает обычную и, пожалуй, неизбежную ошибку, делая своих героев людьми чрезвычайно интеллектуальными. Мало того что майор Скоби погружен в богословские проблемы — его супруга, особа вздорная и недалекая, обожает поэзию, а тайный агент контрразведки, присланный шпионить за Скоби, даже сам пишет стихи. Мы опять сталкиваемся здесь с любопытным фактом: видимо, современным писателям трудно вообразить себе внутренний мир людей, которые не одержимы сочинительством.

Жаль, что именно такая книга стала результатом занятий мистера Грина Африкой во время войны, особенно если вспомнить, как замечательно он писал об этом континенте раньше. Хотя действие происходит в Африке, интерес автора почти целиком сосредоточен на крошечном мирке белой общины, и это придает ей атмосферу обыденности. Однако не будем чересчур придирчивы. Хорошо, что после длительного перерыва мистер Грин снова взялся за перо, и вообще замечательно, что в послевоенной Англии есть еще люди, которые пишут романы. Так или иначе, мистер Грин не в пример другим не окончательно поддался развращающему влиянию благоприобретенных во время войны навыков. Остается только надеяться, что в следующей своей книге он возьмется за другую тему или, во всяком случае, не забудет, что понимание суетности земных забот, наверное, открывает врата в рай, но его совершенно недостаточно, чтобы написать хороший роман.

1948

Комментарии

1984

В письме к своему издателю Фреду Уорбургу от 22 октября 1948 г. Оруэлл сообщил, что первая мысль о романе возникла у него в 1943 г. (СЕ, IV, р. 448). (Здесь и далее ссылки на четырехтомное издание публицистики Оруэлла «The Collected essays, journalism and letters of George Orwell», L., Secker & Warburg, 1968, обозначаются аббревиатурой СЕ с указанием соответствующего тома и страницы). В записной книжке Оруэлла, заполненной не позже января 1944 г., обнаружен план книги под названием «Последний человек в Европе». Это композиционная схема и идейно-тематический рубрикатор «1984». Там мы находим Новояз, ложную пропаганду, пролов, двойной стандарт мышления, регуляцию сексуальной жизни идеологией, двухминутки ненависти. Партийные лозунги приведены в той форме, как они вошли в опубликованный текст «1984»: «Война — это мир», «Незнание — сила» и др. Записные книжки хранятся в Оруэлловском архиве Университетского колледжа в Лондоне.

По плану в книге две части: первая — из шести, вторая — из трех глав. Обозначены тематически-сюжетные линии: одиночество героя, терзаемого памятью; его отношения с другим героем, с женщиной, с пролами.

В этой же записной книжке есть наброски романа «Живые и мертвые» («Live and Dead»). О замысле «большого романа в трех частях» Оруэлл сообщал в «Автобиографической заметке» 1940 г. (см. наст. изд.). В записной книжке обозначается тема «преданной революции» (тема «Скотного двора»); упоминается в качестве одного из персонажей мерин Боксер, забитый насмерть офицером. Учитывая, что замысел «Скотного двора» относится к 1943 г., а работа над ним — к 1944-му, нельзя не согласиться с мнением биографа Оруэлла профессора Б. Крика: «Эти наброски подтверждают предположение, что обе книги были задуманы одновременно, как части одного замысла и… что „1984“ вовсе не был — как утверждали некоторые — внезапной судорожной реакцией на обострение болезни» (Crick В. George Orwell. A Life. L., 1980, р. 582).

Начало работы над текстом «1984» относят к 1947 г. В конце мая этого года Оруэлл сообщает Ф. Уорбургу, что сделал вчерне треть книги и надеется закончить черновой вариант к октябрю и в начале 1948 г. представить готовую рукопись. Сообщает он о жанре и форме книги: «…это роман о будущем, т. е. своего рода фантазия, но в форме реалистического романа. В этом-то и трудность: книга должна быть легко читаемой». В октябре черновой вариант был закончен, но обострение туберкулезного процесса прерывает дальнейшую работу. На Рождество Оруэлл помещен в клинику в Ист-Килбрид (недалеко от Глазго), где пробыл семь месяцев. 28 июля 1948 г. Оруэлл приехал на остров Юра в Северном море и приступил к интенсивной работе. К осени его состояние из-за тяжелых климатических и бытовых условий резко ухудшилось, тем не менее 22 октября 1948 г. он сообщил Уорбургу, что в ноябре книга будет готова, и просил прислать ему машинистку. С той же просьбой он обратился к своему литературному агенту Ч. Муру и другу Джулиану Саймонсу. Машинистки, готовой работать в столь тяжелых условиях, не нашлось. Оруэлл перепечатал рукопись сам, причем из-за сильной правки — дважды. В декабре Уорбург уже прочитал рукописный текст «1984», а в январе 1949 г. Оруэлл был перевезен в Грэнхэм — частный туберкулезный санаторий на юге Англии.

«1984» вышел в свет 8 июня 1949 г. в Лондоне тиражом 25 500 экз. и 13 июня 1949 г. в Нью-Йорке. Мгновенно раскупленный, он был переиздан через год в Англии (50 000 экз.) и США (360 000 экз.). С тех пор роман многократно переиздавался и был переведен на 60 языков, экранизирован и телеэкранизирован; литература о нем составляет целую библиотеку. В первых же рецензиях «1984» был оценен как высшее достижение Оруэлла, а в некоторых — и всей новой английской литературы. Часть критиков настаивала, что это не антиутопия, а сатира на настоящее, ибо пафос ее — не пророчество, а предупреждение (Джулиан Саймонс, Вероника Веджвуд, Голо Манн). Рецензенты «Дейли уоркер» назвали роман «пропагандистским памфлетом в духе холодной войны». Умирающий Оруэлл был глубоко огорчен тем, что правая пресса приветствовала «1984» как сатиру на лейборизм, социализм и вообще левое движение (рецензии в «Экономист», «Уолл-стрит джорнэл», «Тайм», «Лайф»). Он пытался это опровергнуть.

Уже 16 июня он телеграфно отвечал американскому профсоюзному деятелю Ф. Хэнсону на вопрос об идейном смысле книги: «Мой роман не направлен против социализма или британской лейбористской партии (я за нее голосую), но против тех извращений централизованной экономики, которым она подвержена и которые уже частично реализованы в коммунизме и фашизме. Я не убежден, что общество такого рода обязательно должно возникнуть, но я убежден (учитывая, разумеется, что моя книга — сатира), что нечто в этом роде может быть. Я убежден также, что тоталитарная идея живет в сознании интеллектуалов везде, и я попытался проследить эту идею до логического конца. Действие книги я поместил в Англию, чтобы подчеркнуть, что англоязычные нации ничем не лучше других и что тоталитаризм, если с ним не бороться, может победить повсюду» (СЕ, IV, р. 502).

Высоко оценили роман крупнейшие представители западной культуры. Оруэлл получил восторженные письма от Олдоса Хаксли, Бертрана Рассела, Джона Дос Пассоса. Среди американских рецензий на роман наиболее проницательной и глубокой оказалась статья американского критика Лайонела Триллинга, в которой он, в частности, писал: «Мы привыкли думать, что тирания проявляется только в защите частной собственности, что жажда обогащения — источник зла. Мы привыкли считать себя носителями воли и интеллекта, видеть в них суть гуманности. Но Оруэлл говорит нам, что последняя в мире олигархическая революция будет совершена не собственниками, а людьми воли и интеллекта — новой аристократией бюрократов, специалистов, руководителей профсоюзов, экспертов общественного мнения, социологов, учителей и профессиональных политиков. Вся культура последних ста лет учила нас понимать экономический мотив как иррациональный путь к гибели и искать спасения в рациональном плановом обществе. Оруэлл предложил нам подумать, не приведут ли эти силы к еще худшему. Не он первый поставил эти вопросы, но он первый рассмотрел их с истинно либеральных или радикальных позиций без всякого намерения отклонить идею справедливого общества…» (Тrilling L. Speaking on Literature and Society. Oxford, 1980, p. 254).

К c. 22

Уинстон — наречение героя именем премьер-министра, лидера враждебной Оруэллу консервативной партии, связано с глубоким переворотом в мироощущении писателя после советско-германского пакта. В марте 1940 г. в эссе «Лев и единорог», обличая пацифистов, думающих, что «человеку ничего не нужно, кроме покоя и безопасности», и не понимающих, что «человеку хотя бы иногда нужны борьба и самопожертвование» (СЕ, II, р. 12), он почти дословно повторяет первую речь Черчилля в качестве премьер-министра: «Я не могу обещать вам ничего, кроме крови, пота, слез и тяжкого труда». «В час опасности Оруэлл, подобно Черчиллю, больше похож на римского республиканца, чем на современного либерала… Он видит в национальной войне школу добродетели и гражданского мужества», — пишет биограф и исследователь Оруэлла (Crick В. Op. cit., р. 381). В имени «последнего человека в Европе» читатель должен расслышать отзвук жизни, где все — мир и война — настоящее, а не суррогат полувойны-полумира с условным противником.

Интересно, что последняя рецензия Оруэлла, написанная в клинике 14 мая 1949 г., посвящена второму тому мемуаров Черчилля. Вместе с тем резкость критики консерваторов и их лидера сохранялась у Оруэлла до последнего дня, и мнение Ф. Уорбурга, что «предисловие к „1984“ мог бы написать Уинстон Черчилль, чье имя носит герой», вряд ли обоснованно (Wагbuгg F. All Authors are Equal. L., 1973, p. 105).

…лицо… грубое, но по-мужски привлекательное… — Портрет Старшего Брата выдержан в стиле американского фильма по книге посла США в СССР Дж. Дэвиса «Миссия в Москву» — апологетического по отношению к Сталину и тенденциозного по отношению к его жертвам. Стандартная приторность портрета усиливает смутно проступающую к контексте романа идею, что Старший Брат — фикция пропаганды и реально не существует (см. диалог Уинстона с О’Брайеном в застенке).