Чтение онлайн

К с. 41

Океания воевала с Евразией… — В одной из статей Оруэлл рассказывает об анекдотическом происшествии с членом английской компартии, который 22 июня 1941 г., вернувшись на собрание из уборной, обнаружил, что позиция по отношению к национал-социализму полностью изменилась (СЕ, II, р. 407). Но Оруэлл никогда не считал привычку к бездумной перестройке сознания свойством какой-то определенной идеологии. В одной из рецензий он писал: «Мы живем в сумасшедшем мире, в котором противоположности постоянно переходят друг в друга, в котором пацифисты вдруг начинают обожать Гитлера, социалисты становятся националистами, патриоты превращаются в квислингов, буддисты молятся за победы японской армии, а на бирже поднимается курс акций, когда русские переходят в наступление» (СЕ, II, р. 314).

К с. 50

Пролы — слово идет от «Железной пяты» Дж. Лондона, но наполнено противоположным духовным опытом: всю жизнь Оруэлл стремился опуститься «вниз», стать своим в мире людей физического труда, иногда говорил под «кокни», находясь в обществе снобов, «пил чай и пиво в пролетарской манере» (Morris S. Some Are More Equal than Others. — «Penguin New Writings», № 40, 1950, p. 97). О несомненной искренности его любви к простому человеку говорят не только тексты, особенно знаменитые стихи «Итальянский солдат», публикуемые в эссе «Вспоминая войну в Испании» (см. наст. изд.), но и добровольно принятый им в молодости крест «нищего и изгоя… во искупление колониального греха» (Orwell G. The Road to Wigan Piers. L., 1937, p. 180).

К c. 64

…самое характерное в нынешней жизни… убожество, тусклость, апатия… — В социальном интерьере романа отчетливо выявляется жанрово-идейное отличие «1984» от антиутопий Е. Замятина и О. Хаксли, в которых государство, обезличивая и духовно порабощая человека, компенсирует его сытостью и комфортом. Образ голодного раба представлялся Оруэллу значительно более достоверным, чем образ сытого раба. См. в эссе «Вспоминая войну в Испании» (наст. изд.) рассуждение о материальном благосостоянии как условии свободы и духовности. Сознательно противопоставляя «прекрасному новому миру» уродливый, убогий мир, Оруэлл направил политическую сатиру на настоящее, а не на «прекрасное будущее», в которое, по свидетельству творчески и человечески близкого ему А. Кёстлера, «он верил до конца» (из некролога А. Кёстлера Дж. Оруэллу, опубликованного в газете «Tribune», 29.I.1950).

К с. 68

…не верить своим глазам и ушам… — Важная для философии романа идея привычной и абсурдной лжи как условия существования тоталитаризма опиралась, в частности, на известные Оруэллу ляпсусы московских процессов, один из участников которых, например, показал, что встречался с Троцким в Копенгагене, в отеле «Бристоль», сгоревшем задолго до этого, другой «признался», что прилетел с конспиративными целями на аэродром, не принимающий самолеты в это время года, и т. п.

К с. 101

…женщина… запевала сильным контральто… — Сходный образ есть в одной из статей Оруэлла военного времени: «На Би-би-си пение можно услышать только ранним утром, между 6 и 8 часами, когда собираются на работу уборщицы» (СЕ, II, р. 430).

К с. 105

Крыс… нет ничего страшней на свете… — Изображение крыс как орудия пыток особенно часто в европейской литературе после появления книги Мирабо «Китайский сад пыток». Поскольку опыты на крысах, проводимые в бихевиористских лабораториях после первой мировой войны, воспринимались Оруэллом как полигон для создания «управляемого сознания», здесь возможна и определенная антибихевиористская символика. Но ведущими, как часто у Оруэлла, являются автобиографические мотивы. Испанские однополчане, отмечая его редкое бесстрашие, пишут, что больше пуль он боялся крыс. «У него была настоящая фобия к крысам… Однажды ночью он выстрелил в крысу, и эхо разбудило обе воюющие стороны» (George Orwell: A Programme of Recorded Reminiscences, 2. XI. 1960 — BBC Archive). Сильное впечатление должна была произвести на Оруэлла одна из сцен с крысами в упоминаемых ниже мемуарах Дж. Босорб (см. прим. к с. 171).

К с. 129

Уинстон начал читать… — Биограф Л. Д. Троцкого Исаак Дейчер настаивает, что текст книги Голдстейна — неудачный парафраз книги Л. Троцкого «Преданная революция» (The Revolution Betrayed. N. Y. 1937), однако, хотя мотивы «преданной революции» несомненны, первоисточник здесь — работа Дж. Бернхэма «Революция управляющих» (op. cit.) и «Макиавеллианцы» (The Machiavellians. N. Y., 1943), которые Оруэлл не раз рецензировал и в полемике с которыми формировались его историософские и политологические позиции.

К с. 159

В комнату сто один… — О предельной обобщенности оруэлловских символов говорит совпадение номера застенка с номером кабинета Оруэлла в индийской редакции антифашистского вещания на Би-би-си. В гиперболе этого парадоксального сопоставления отразилась обостренная реакция на конъюнктурные особенности журналистской работы. Люди, работавшие с Оруэллом на радио, вспоминают, как он с горечью говорил, что пропаганда даже в лучших целях «имеет дурно пахнущую сторону». Он писал: «Ныне все пишущие и говорящие барахтаются в грязи, а такие вещи, как интеллектуальная честность и уважение к оппоненту, больше не существуют» (цит. по: Williams R. Orwell. Fontana, 1971, р. 66). Работа на Би-би-си показала Оруэллу, что его идея «соединить антифашистскую пропаганду с антиимпериалистической» неосуществима (там же).

К с. 170

Пять! Пять! Пять! — Тема «здравого арифметического смысла» звучит у Оруэлла со времен гражданской войны в Испании, когда перед ним впервые встает видение «кошмарного мира, где дважды два будет столько, сколько скажет вождь. Если он скажет „пять“, значит, так и есть, пять» (см. в наст. изд. эссе «Вспоминая войну в Испании»). Формула 2 x 2 = 4 давно стала литературной метафорой: у Достоевского, Пруста, Честертона, Андре Бретона, Замятина. Но предшественники Оруэлла использовали ее как демонстрацию «тирании рассудка». «Подпольный человек» Достоевского, отвергая во имя свободы мир, где дважды два четыре, заявляет, что и «дважды два пять — премилая иногда вещичка» (Достоевский Ф. Полн. собр. соч., т. 5. М., 1976. с. 119); в антиутопии Замятина «Мы» обезличенные нумера — рабы тоталитарного государства — скандируют оду формуле 2 x 2 (Замятин Е. Мы. — «Знамя», 1988, № 4, 5). Оруэлл не принимал этого позыва к бессмысленному мятежу, видя в нем агрессию человека, «который не может жить в согласии с обычной порядочностью», как он писал в статье о Печорине и Бодлере (The Male Byronic. «Tribune» (L), 21 June 1940). Таким образом — вопреки предшествующей традиции, — формулой свободы личности в «1984» становится 2 x 2 = 4. Непосредственный импульс к такому решению Оруэлл, по предположению У. Стейнхофа, получил из книги Е. Лайонса «Assingment in Utopia», в рецензии на которую он цитирует следующие строки: «Формулы „Пятилетка в четыре года“ и „2 х 2 = 5“ постоянно привлекали мое внимание… вызов, и парадокс, и трагический абсурд советской драмы, ее мистическая простота, ее алогичность, редуцированная к шапкозакидательской арифметике» (СЕ, I., р. 333—334).

К с. 171

Никогда еще он не любил его так сильно… — Некоторым ключом к психологической тайне этой сцены может служить книга Джулии де Бособр «Женщина, которая не смогла умереть» (Beausobre J. de. The Woman Who Could not Die. L., 1938), прочитанная Оруэллом. Арестованная в 1932 г. в Самарканде вместе с мужем (расстрелянным в 1933 г.) и прошедшая через тюрьмы и лагеря, мемуаристка пишет о «страшной близости», которая устанавливается «между тем, кого мучают изо дня в день, и тем, кто мучает изо дня в день» (op. cit., р. 85). О парадоксальной близости насильника и жертвы, отъединенных от всего мира, пишут и некоторые заложники современных террористов. Сходный феномен описан в романе А. Битова «Пушкинский дом»: вернувшийся из лагеря дед героя предпочитает восторженному преклонению внука и других благородных интеллигентов общество бывшего лагерного начальника.

К с. 173

Тоталитарный — определение профессором Б. Криком «1984» как «развивающейся модели», сопоставимой по своей интерпретационной силе с «Левиафаном» Т. Гоббса (op. cit., р. 27), оправдано высоким обобщающим уровнем центральной идеологемы романа. Концепцию тоталитаризма Оруэлл сформулировал после гражданской войны в Испании. Одновременно и независимо от него ее развивали в том же плане А. Кёстлер, Ф. Боркенау, И. Силоне, А. Мальро. В рецензии на книгу Ф. Боркенау «Тоталитарный враг» Оруэлл впервые использовал заимствованное у Бернхэма понятие «олигархический коллективизм» для обозначения формы управления тоталитарным обществом (СЕ, II, р. 25).

Статус научной концепции за термином утвердил собравшийся в 1952 г. в США политологический симпозиум, где «тоталитаризм» был определен как «закрытая и неподвижная социокультурная и политическая структура, в которой всякое действие — от воспитания детей до производства и распределения товаров — направляется и контролируется из единого центра» (Цит. по: Агblastег A. The Rise and the Decline of Western Liberalism. Oxford, 1984, p. 319). Однако часть политологов считает, что тоталитаризм — политическая метафора; в американской «Энциклопедии социальных наук» 1968 г. он назван «ненаучной концепцией».