Чтение онлайн

Вдалеке между крышами скользнул вертолет, завис на мгновение, как трупная муха, и по кривой унесся прочь.

It was the police patrol, snooping into people's windows.

Это полицейский патруль заглядывал людям в окна.

The patrols did not matter, however.

Но патрули в счет не шли.

Only the Thought Police mattered.

В счет шла только полиция мыслей.

Behind Winston's back the voice from the telescreen was still babbling away about pig-iron and the overfulfilment of the Ninth Three-Year Plan.

За спиной Уинстона голос из телекрана все еще болтал о выплавке чугуна и перевыполнении девятого трехлетнего плана.

The telescreen received and transmitted simultaneously.

Телекран работал на прием и на передачу.

Any sound that Winston made, above the level of a very low whisper, would be picked up by it, moreover, so long as he remained within the field of vision which the metal plaque commanded, he could be seen as well as heard.

Он ловил каждое слово, если его произносили не слишком тихим шепотом; мало того, покуда Уинстон оставался в поле зрения мутной пластины, он был не только слышен, но и виден.

There was of course no way of knowing whether you were being watched at any given moment.

Конечно, никто не знал, наблюдают за ним в данную минуту или нет.

How often, or on what system, the Thought Police plugged in on any individual wire was guesswork.

Часто ли и по какому расписанию подключается к твоему кабелю полиция мыслей -- об этом можно было только гадать.

It was even conceivable that they watched everybody all the time.

Не исключено, что следили за каждым -- и круглые сутки.

But at any rate they could plug in your wire whenever they wanted to.

Во всяком случае, подключиться могли когда угодно.

You had to live--did live, from habit that became instinct--in the assumption that every sound you made was overheard, and, except in darkness, every movement scrutinized.

Приходилось жить -- и ты жил, по привычке, которая превратилась в инстинкт, -- с сознанием того, что каждое твое слово подслушивают и каждое твое движение, пока не погас свет, наблюдают.

Winston kept his back turned to the telescreen.

Уинстон держался к телекрану спиной.

It was safer; though, as he well knew, even a back can be revealing.

Так безопаснее; хотя -- он знал это -- спина тоже выдает.

A kilometre away the Ministry of Truth, his place of work, towered vast and white above the grimy landscape.

В километре от его окна громоздилось над чумазым городом белое здание министерства правды -- место его службы.

This, he thought with a sort of vague distaste--this was London, chief city of Airstrip One, itself the third most populous of the provinces of Oceania.

Вот он, со смутным отвращением подумал Уинстон, вот он, Лондон, главный город Взлетной полосы I, третьей по населению провинции государства Океания.

He tried to squeeze out some childhood memory that should tell him whether London had always been quite like this.

Он обратился к детству -- попытался вспомнить, всегда ли был таким Лондон.

Were there always these vistas of rotting nineteenth-century houses, their sides shored up with baulks of timber, their windows patched with cardboard and their roofs with corrugated iron, their crazy garden walls sagging in all directions?

Всегда ли тянулись вдаль эти вереницы обветшалых домов XIX века, подпертых бревнами, с залатанными картоном окнами, лоскутными крышами, пьяными стенками палисадников?

And the bombed sites where the plaster dust swirled in the air and the willow-herb straggled over the heaps of rubble; and the places where the bombs had cleared a larger patch and there had sprung up sordid colonies of wooden dwellings like chicken-houses?

И эти прогалины от бомбежек, где вилась алебастровая пыль и кипрей карабкался по грудам обломков; и большие пустыри, где бомбы расчистили место для целой грибной семьи убогих дощатых хибарок, похожих на курятники?

But it was no use, he could not remember: nothing remained of his childhood except a series of bright-lit tableaux occurring against no background and mostly unintelligible.

Но -- без толку, вспомнить он не мог; ничего не осталось от детства, кроме отрывочных ярко освещенных сцен, лишенных фона и чаще всего невразумительных.

The Ministry of Truth--Minitrue, in Newspeak [Newspeak was the official language of Oceania. For an account of its structure and etymology see Appendix. ]--was startlingly different from any other object in sight.

Министерство правды -- на новоязе[1] Миниправ -- разительно отличалось от всего, что лежало вокруг.

It was an enormous pyramidal structure of glittering white concrete, soaring up, terrace after terrace, 300 metres into the air.

Это исполинское пирамидальное здание, сияющее белым бетоном, вздымалось, уступ за уступом, на трехсотметровую высоту.

From where Winston stood it was just possible to read, picked out on its white face in elegant lettering, the three slogans of the Party:

Из своего окна Уинстон мог прочесть на белом фасаде написанные элегантным шрифтом три партийных лозунга:

WAR IS PEACE FREEDOM IS SLAVERY IGNORANCE IS STRENGTH

ВОИНА -- ЭТО МИР СВОБОДА -- ЭТО РАБСТВО НЕЗНАНИЕ -- СИЛА

The Ministry of Truth contained, it was said, three thousand rooms above ground level, and corresponding ramifications below.

По слухам, министерство правды заключало в себе три тысячи кабинетов над поверхностью земли и соответствующую корневую систему в недрах.

Scattered about London there were just three other buildings of similar appearance and size.

В разных концах Лондона стояли лишь три еще здания подобного вида и размеров.

So completely did they dwarf the surrounding architecture that from the roof of Victory Mansions you could see all four of them simultaneously.