Чтение онлайн

He could be heard, of course, but so long as he stayed in his present position he could not be seen.

Подслушивать его, конечно, могли, но наблюдать, пока он сидел там, -- нет.

It was partly the unusual geography of the room that had suggested to him the thing that he was now about to do.

Эта несколько необычная планировка комнаты, возможно, и натолкнула его на мысль заняться тем, чем он намерен был сейчас заняться.

But it had also been suggested by the book that he had just taken out of the drawer.

Но кроме того, натолкнула книга в мраморном переплете.

It was a peculiarly beautiful book.

Книга была удивительно красива.

Its smooth creamy paper, a little yellowed by age, was of a kind that had not been manufactured for at least forty years past.

Гладкая кремовая бумага чуть пожелтела от старости -- такой бумаги не выпускали уже лет сорок, а то и больше.

He could guess, however, that the book was much older than that.

Уинстон подозревал, что книга еще древнее.

He had seen it lying in the window of a frowsy little junk-shop in a slummy quarter of the town (just what quarter he did not now remember) and had been stricken immediately by an overwhelming desire to possess it.

Он приметил ее на витрине старьевщика в трущобном районе (где именно, он уже забыл) и загорелся желанием купить.

Party members were supposed not to go into ordinary shops ('dealing on the free market', it was called), but the rule was not strictly kept, because there were various things, such as shoelaces and razor blades, which it was impossible to get hold of in any other way.

Членам партии не полагалось ходить в обыкновенные магазины (это называлось "приобретать товары на свободном рынке"), но запретом часто пренебрегали: множество вещей, таких, как шнурки и бритвенные лезвия, раздобыть иным способом было невозможно.

He had given a quick glance up and down the street and then had slipped inside and bought the book for two dollars fifty.

Уинстон быстро оглянулся по сторонам, нырнул в лавку и купил книгу за два доллара пятьдесят.

At the time he was not conscious of wanting it for any particular purpose.

Зачем -- он сам еще не знал.

He had carried it guiltily home in his briefcase.

Он воровато принес ее домой в портфеле.

Even with nothing written in it, it was a compromising possession.

Даже пустая, она компрометировала владельца.

The thing that he was about to do was to open a diary.

Намеревался же он теперь -- начать дневник.

This was not illegal (nothing was illegal, since there were no longer any laws), but if detected it was reasonably certain that it would be punished by death, or at least by twenty-five years in a forced-labour camp.

Это не было противозаконным поступком (противозаконного вообще ничего не существовало, поскольку не существовало больше самих законов), но если дневник обнаружат, Уинстона ожидает смерть или, в лучшем случае, двадцать пять лет каторжного лагеря.

Winston fitted a nib into the penholder and sucked it to get the grease off.

Уинстон вставил в ручку перо и облизнул, чтобы снять смазку.

The pen was an archaic instrument, seldom used even for signatures, and he had procured one, furtively and with some difficulty, simply because of a feeling that the beautiful creamy paper deserved to be written on with a real nib instead of being scratched with an ink-pencil.

Ручка была архаическим инструментом, ими даже расписывались редко, и Уинстон раздобыл свою тайком и не без труда: эта красивая кремовая бумага, казалось ему, заслуживает того, чтобы по ней писали настоящими чернилами, а не корябали чернильным карандашом.

Actually he was not used to writing by hand.

Вообще-то он не привык писать рукой.

Apart from very short notes, it was usual to dictate everything into the speak-write which was of course impossible for his present purpose.

Кроме самых коротких заметок, он все диктовал в речепис, но тут диктовка, понятно, не годилась.

He dipped the pen into the ink and then faltered for just a second.

Он обмакнул перо и замешкался.

A tremor had gone through his bowels.

У него схватило живот.

To mark the paper was the decisive act.

Коснуться пером бумаги -- бесповоротный шаг.

In small clumsy letters he wrote:

Мелкими корявыми буквами он вывел:

April 4th, 1984.

4 апреля 1984 года

He sat back.

И откинулся.

A sense of complete helplessness had descended upon him.

Им овладело чувство полной беспомощности.

To begin with, he did not know with any certainty that this was 1984.

Прежде всего он не знал, правда ли, что год -1984-й.

It must be round about that date, since he was fairly sure that his age was thirty-nine, and he believed that he had been born in 1944 or 1945; but it was never possible nowadays to pin down any date within a year or two.

Около этого -- несомненно: он был почти уверен, что ему 39 лет, а родился он в 1944-м или 45-м; но теперь невозможно установить никакую дату точнее, чем с ошибкой в год или два.

For whom, it suddenly occurred to him to wonder, was he writing this diary?

А для кого, вдруг озадачился он, пишется этот дневник?

For the future, for the unborn.

Для будущего, для тех, кто еще не родился.

His mind hovered for a moment round the doubtful date on the page, and then fetched up with a bump against the Newspeak word DOUBLETHINK.

Мысль его покружила над сомнительной датой, записанной на листе, и вдруг наткнулась на новоязовское слово двоемыслие.

For the first time the magnitude of what he had undertaken came home to him.

И впервые ему стал виден весь масштаб его затеи.

How could you communicate with the future?

С будущим как общаться?

It was of its nature impossible.

Это по самой сути невозможно.

Either the future would resemble the present, in which case it would not listen to him: or it would be different from it, and his predicament would be meaningless.