Чтение онлайн

Россия никогда не была вполне коммунистической, даже в годы большого террора, — но Германия была нацистской, ничего не поделаешь. Шпанов предполагал: «Первые же разрывы советских бомб подтвердили со всей очевидностью тяжелый для германского командования недостаток технических войск. Слишком многое зависело от людей, обладающих умелыми и грубыми руками, слишком многое господа офицеры не умели делать сами. Если в пехоте солдат, попавший в бой, под страхом наведенных на него с тыла пулеметов полевой жандармерии, волей-неволей должен идти вперед, стрелять, колоть и умирать за тех, кому он хотел бы всадить в живот свой штык, то здесь, в авиации, где нужны прежде всего умелые руки ремесленника и сметка мастерового, пулеметом не поможешь. Увы, это было слишком ясно и самим офицерам». Первая составляющая утопии вполне убедительна — русские асы отлично владеют собой, машиной и всей полнотой информации; но вторая — мы победим при мощной поддержке германского пролетариата — наводит на мысль, что уж лучше бы он летал.

Когда Шпанов отвлекается от авиации на личную жизнь героев, пейзажи и громкую идеологию, — видно, как ему все это скучно. Зато когда речь заходит о ТТХ (тактико-технических характеристиках), скорости, высоте полета, — он в своей стихии, и в стиле его, нарочито стертом, появляется даже нечто поэтическое. В описаниях отрицательных героев он явно наследует Жюлю Верну — все они сплошь аристократы и развратники, не умеющие ничего спланировать на сутки вперед. Наши же необыкновенно четки, быстры и деловиты — новый, не являвшийся прежде образ «массового человека», весьма показательная эволюция от рохли и мечтателя к железному, все умеющему конструктивисту. И некие черты этого нового облика были реальны. Скажем, вышеупомянутый азарт, жажда сделать невозможное и явить его миру, а главное — все та же свежесть, восторг первопроходца, зашедшего туда, где никто еще не бывал! Фашизм опирался на архаику, на подвиги дедов, искал идеала в прошлом, — но первопроходчество, в том числе и социальное, бредит только будущим, и в этой модернистской ориентации — главное различие между двумя тоталитарными режимами, различие, которого не чувствуют люди с отбитым обаянием. Они ходят на выставку «Москва — Берлин», любуются тяжеловесными спортивными Брунгильдами и кричат об эстетических сходствах; но стоит им сравнить тевтонскую прозу с романами Шпанова (хотя бы роман Роберта Кнауха под псевдонимом «майор Гельдерс» «Разрушение Парижа», демонстративно переведенный и выпущенный в СССР, — с тем же «Первым ударом»), и все интонационные, фабульные и эмоциональные различия сделаются наглядны. И это уже не градация во вкусовых качествах ботиночных шнурков, а полярность самой ориентации: от фашистской утопии, равно как и от нынешних «суверенных» потуг, несет отборной тухлятиной, а утопии времен советского проекта — от «Иприта» того же Шкловского с Ивановым до «Аэлиты», от «Звезды КЭЦ» Александра Беляева до «Глубинного пути» Николая Трублаини — веют свежестью, ничего не поделаешь. Хорошие люди с правильными ценностями, с верой в разум и в необходимость человеческого отношения к людям, идут, летят, плывут и растут в том направлении, где никто еще не бывал. И этого озона ничем не отобьешь — сколько бы ерунды ни написал Шпанов после войны, когда проект начал выдыхаться. Ведь в «Первом ударе» нет ксенофобии, вот в чем дело: в военном романе — и нет! Потому что это роман о ХОРОШИХ немцах, свергающих собственный режим, и о том, как русские побеждают Германию В СОЮЗЕ С НЕМЦАМИ. Идиотская вера, но трогательная. А вот в поздних сочинениях Шпанова, чуткого к воздуху времени, повеяло как раз архаикой и — более того — сусальностью.

По Шпанову наглядно можно судить об этапах перерождения советского проекта — от его раннего конструктивистского модернизма в поздний квасной пафос, от интернационализма к синдрому осажденной крепости, от оптимизма в отношении человеческой природы (в том числе и германского пролетариата) — к мрачному мироощущению, заполнявшему мир «Заговорщиками», «Поджигателями» и «Ураганами». Отдыхал он душою только на стилизациях в духе «Старой тетради», хотя и там подхалтуривал, ибо многое тырил, скажем, у Эдгара По. Сравните то, что писал Шпанов до и во время войны, с тем, что он ваял после, — и причины советской катастрофы станут вам очевидны. Но и с поздними его сочинениями «Воинов креатива» и «Американское сало» не сравнить: Шпанов вызывает чувство горечи, а его нынешние аналоги — чувство гадливости. Почему бы?

А потому, что Шпанов верил в то, что писал. Это и есть чистое сливочное масло пропаганды: главной особенностью так называемого суверенного дискурса является не экспертная, а экспортная его природа. То есть ориентация на другого потребителя — заграничного ли, отечественного ли, живущего этажом ниже. Сами хозяева дискурса не верят ни одному своему слову и даже подмигивают тем, кто кажется им «своими»: ну вы же видите.

А Шпанов — верил. Может быть, потому, что он был не такой умный, а может быть, потому, что слова хозяев дискурса не так расходились с делами, и дети главных идеологов ксенофобии не обучались за границей, и заграничных вкладов у них тоже не было. Есть только один рецепт качественной агитлитературы: ты должен хотеть жить в мире, который рисуешь в качестве положительного образца, и верить в собственные слова. Это, кстати, касается в первую очередь утопии Стругацких, которые сформировались под прямым влиянием раннесоветского утопизма. Позднесоветские времена были в основном отмечены уже антиутопиями о холодных противостояниях, осадах и подкупах; апофеозом этой белиберды стало кочетовское «Чего же ты хочешь?», роман во многих отношениях фантастический, в том числе фантастически смешной. Символично, что раннесоветская утопия была о страшной войне, а поздние апокалиптические сочинения — о мире; почувствуйте разницу самого качества жизни. Впрочем, это отчасти и возрастное: молодость сильна и бесстрашна — старость слабеет и всего боится, кругом враги, не вылезешь из норы своей коммунальной, чужие дети хамят, соседка нарочно рассыпает по кухне свои крашеные волосы...

Современная российская пропаганда, мягкообложечная, крикливая и напыщенно-наглая, соотносится с прозой Шпанова примерно как мир Саракша с миром Полдня. Мир Полдня — особенно у поздних Стругацких — тоже не рай, там возрастает роль Комкона (организации с прозрачными прототипами) и все очевидней становится расслоение на людей и люденов, — но это все-таки не Саракш. Не Саракш.

Драмы

В принципе, все объясняется достаточно легко. Когда убили адвоката Станислава Маркелова и журналистку Анастасию Бабурову, президент Медведев по просьбе Михаила Горбачева принял делегацию «Новой газеты» в составе самого Горбачева и главного редактора издания Дмитрия Муратова. На встрече, о которой почему-то не сообщил даже официальный сайт главы государства, Муратов попросил Медведева об интервью, и президент пообещал. Прошло три месяца, интервью состоялось. Обсуждать этот текст нет никакого смысла. Дело не в том, что именно сказал президент, а в том, кому он это сказал. Среди российских СМИ «Новая газета», бесспорно, занимает особое положение. Еще во времена Ельцина издание жестко критиковало Кремль с либеральных позиций — на фоне тогдашнего цветения ста цветов это не делало «Новую» уникальной, она была одной из многих. Но когда ельцинская Россия стала путинской, «Новая» продолжала вести себя так, будто ничего не изменилось, — даже внимательный наблюдатель не сразу заметил, как и когда газета оказалась в одиночестве. Другие издания закрывались, меняли собственников и главных редакторов, переходили на умеренно-государственнические позиции, — а «Новая» оставалась такой же, как в девяностые, постепенно превращаясь в своего рода живой памятник той эпохе. Как ей удалось пережить послеельцинское восьмилетие — почти загадка. То ли сыграл свою роль авторитет опекающего газету Михаила Горбачева, то ли ее международная репутация, то ли просто не дошли до нее руки строителей информационной вертикали — Бог весть. Но газета так и прожила все эти годы — рекламируя «Люстры Чижевского» и биологически активные добавки, митингуя и разоблачая, судясь и скандаля, и неся на своем знамени, как ордена, имена своих убитых журналистов, по количеству которых «Новая газета» поставила абсолютный рекорд. На фоне флагманов российской печатной прессы «Новая» с каждым годом, с каждым днем выглядела все маргинальнее — но в том и состоит, может быть, главный парадокс нашего времени, что на каком-то этапе только у маргиналов и осталась возможность не превращаться в сволочей. Интервью Медведева «Новой» — это как если бы Горбачев накануне апрельского пленума вдруг дал интервью «Хронике текущих событий», такой вот сигнал. И если что-то в нем и смущает, так только то, что общающаяся с народом исключительно посредством сигналов власть давно научилась не только их слать, но и ловко имитировать.

Выборы мэра Сочи, за подготовкой к которым мы следим уже шестую неделю, продолжают оставаться гораздо более скандальными, чем можно было ожидать от обычных муниципальных выборов. Когда на должность главы города выдвинулся сопредседатель движения «Солидарность» Борис Немцов, кто-то (не берусь утверждать, что этот кто-то делает все для победы действующего мэра Анатолия Пахомова, но похоже, что дело обстоит именно так) явно решил превратить сочинские выборы в балаган. Вдруг о желании возглавить курортную столицу России объявили такие далекие от муниципальных дел люди, как порнозвезда Елена Беркова, бывший лидер бывшей Демпартии Андрей Богданов, балерина Анастасия Волочкова. Сочувствующая Пахомову пропаганда делала все, чтобы Немцов оказался именно в этом ряду — между порнозвездой и балериной. Но в последние две недели все переменилось — Беркову и Волочкову до выборов не допустили, Богданов снялся сам, потом Центральный райсуд Сочи по искам кандидата Трухановского снял с выборов вначале столичного бизнесмена Александра Лебедева, а затем — местного оппозиционера Виктора Курпитко. Пейзаж изменился. Балагана не будет. Будет Пахомов, коммунист Дзагания и Немцов, первым получивший регистрацию. Можно, конечно, предположить, что Немцова тоже снимут, но что-то подсказывает: этого не произойдет. И еще что-то подсказывает: допущенный до выборов Немцов займет второе или третье место. Из этого будет следовать, что, во-первых, Пахомов победил в ожесточенной борьбе, а во-вторых, что оппозиции в России все дороги открыты. Выборы назначены на 26 апреля и, надеюсь, до этого момента я смогу найти объяснение, почему все это — честная победа Пахомова и равные возможности для оппозиции — по форме верно, а по существу — издевательство.

Не очень важная с точки зрения истории и текущих «настоящих процессов», но очень интересная с символической точки зрения отставка, — из Росприроднадзора ушел многолетний заместитель главы этого ведомства (и гораздо более знаменитый, чем любой из трех или четырех сменившихся за эти годы его начальников) Олег Митволь. «Митволь никогда не стеснялся быть публичным человеком и никогда не боялся быть смешным», — пишет в своеобразном некрологе агентство «РИА Новости»; в переводе на человеческий язык это значит, что, в отличие от 99 процентов федеральных чиновников современной России, Митволь никогда не вел себя так, будто в стране нет никакого общества и общественного мнения, — напротив, именно на общественное мнение он все эти годы демонстративно опирался. Опирался — и фальшивил при этом гораздо сильнее, чем «обыкновенные» чиновники, для которых любой контакт с обществом неприятен и опасен. Мелкий случай из личной практики: несколько недель подряд я пытался взять интервью у одного недавно назначенного губернатора — пытался до тех пор, пока общие знакомые не объяснили мне, что губернатор — цитата! — «сторонится публичности»; впрочем, нынешний порядок наделения губернаторскими полномочиями позволяет главам регионов «сторониться публичности», и я даже не очень обиделся. Потому что, когда общественного мнения нет как института, делать вид, что опираешься на него, — гораздо более нечестно, чем откровенно презирать всех людей, кроме тех, кому ты обязан своей должностью. Наряду с еще несколькими известными людьми (в голову приходят имена телеведущего Соловьева, журналиста и депутата Хинштейна, некоторых членов Общественной палаты) Митволь все эти годы имитировал несуществующие процессы — как та героиня фильма «Гараж», которая писала работу про современную сатиру. И вот теперь Митволь ушел, одним имитатором во власти стало меньше — возможно, у меня тоже получилось что-то вроде некролога, но никаких сожалений в связи с отставкой Митволя я не испытываю, чего и вам желаю.

Даже не знаю, как классифицировать эту историю — то ли как обычный курьез, то ли как трагический сюжет современной русской действительности. Так или иначе, управление Следственного комитета при прокуратуре (СКП) по Москве потребовало от МВД уволить оперативника, занимающегося расследованием дела в отношении бывшего владельца «Евросети» Евгения Чичваркина — в официальных сообщениях имя этого оперативника не называется, но газета «Время новостей» выяснила, что речь идет о Владимире Князеве из центрального аппарата МВД, которого два года назад Люблинский суд Москвы приговорил к штрафу в 50 тысяч рублей за фальсификацию протокола уничтожения вещдоков по делу о контрабанде мобильных телефонов в той же «Евросети». Проще говоря, Князеву по службе полагалось уничтожить конфискованные телефоны, а он забрал их себе, то есть обокрал «Евросеть», за что и был осужден Люблинским судом — а теперь этот же человек осуществляет оперативное сопровождение по делу Чичваркина. СКП считает, что, во-первых, человек, осужденный за уголовное преступление, не имеет права служить в милиции, а во-вторых, — то, что он не просто служит, а занимается практически тем же делом, по которому сам был осужден, — это «безответственное поведение со стороны МВД». В свою очередь начальник Бюро специальных технических мероприятий МВД генерал-полковник Борис Мирошников ответил на запрос СКП, что «увольнение сотрудников внутренних дел по указанным выше обстоятельствам в данном случае является правом работодателя, а не обязанностью» и что «какие-либо ограничения по прохождению службы в приговоре судом не оговорены». Скандал продолжается — как принято говорить в таких ситуациях, запасайтесь попкорном, я же хочу обратить внимание на такое малозначительное обстоятельство — если бы СКП и МВД находились хотя бы в чуть более теплых отношениях, мы с вами просто не узнали бы о том, что делом Чичваркина занимается человек, которого не так давно осудили за то, что он воровал у Чичваркина телефоны. Двигателем гражданского и правового развития в современной России таким образом выступают аппаратные конфликты — если кто-то с кем-то конфликтует, то вероятность гласности и прочих естественных для гражданского общества вещей возрастает с нуля до вполне заметных величин. Это не первый случай, когда причиной скандала становится аппаратный конфликт, — но, наверное, самый показательный.

И в рифму к истории про оперативника — еще одно проявление межведомственных конфликтов, правда, на уровне рядовых сотрудников разных опричных ведомств. Из системы министерства внутренних дел уволены трое патрульных УВД по Восточному округу Москвы, которые на прошлой неделе, будучи пьяными, въехали на Красную площадь на джипе и подрались с бойцами ФСО. Как сообщил информагентствам начальник управления информации и общественных связей ГУВД Москвы Виктор Бирюков, проверка, проведенная инспекцией по личному составу ГУВД столицы, подтвердила сообщения СМИ (вообще-то это была газета «Жизнь», но чиновники почему-то считают, что на нее ссылаться неприлично) о том, что в ночь на 10 апреля автомобиль Honda CR-V, за рулем которого сидел сержант милиции Алексей Парфирьев, по Ильинке выехал на Красную площадь, водитель и пассажир, старший сержант Александр Зайцев, руками убрали гранитные столбики ограждения и подъехали к Спасским воротам, где были остановлены бойцами ФСО, но второй пассажир милицейского джипа старший сержант Дмитрий Широков затеял драку с кремлевскими бойцами, закончившуюся, впрочем, победой ФСО. Милиционеров задержали, а теперь вот и уволили — и, конечно, правильно уволили. Боюсь сорваться на стилистику нашей рубрики «Анекдоты», но, право же, ход мыслей пьяных милиционеров легко реконструируется — восток Москвы по сравнению с остальными районами и беднее, и социально неблагополучнее, а чем беднее и неблагополучнее район, тем выше в нем статус милиционеров, и часто милиционеры не выдерживают, сами становятся хулиганами, а то и бандитами. У себя в Восточном округе они на своем джипе могли бы ездить где угодно, хоть по клумбам, — никто и слова бы не сказал. Но ошиблись районом, попали на Красную площадь — ну и получили, чего же боле.

Единственный вопрос, который может возникнуть после всей этой истории — вот на пьяных милиционеров нашлась управа в лице трезвых фэсэошников. Но что будет, если вдруг пьяные фэсэошники тоже куда-нибудь заедут? Их-то ведь остановить некому — они вообще никого не боятся.

Рубрика «Драмы» много раз уже рассказывала о судьбе Натальи Морарь — бывшая активистка молодежного движения «Да!», в какой-то момент превратилась в сотрудницу журнала «Нью таймс», на свою беду (как тогда казалось) не имевшую российского паспорта, зато имевшую гражданство Молдавии. Весь 2008 год Морарь провела в изгнании, потому что российские пограничники перестали пускать ее в Россию. Чем дольше тянулись месяцы изгнания, тем реже имя Морарь попадало в сводки новостей — а тут вдруг попало, и изумленная Россия узнала, что за полтора года изгнания журналистка Морарь снова превратилась в активистку. Именно она вместе с соратниками по молодежному клубу «ThinkMoldova» собрала в центре Кишинева пятнадцатитысячный митинг протеста против результатов парламентских выборов. Этот митинг стал прологом странной молдавской революции, закончившейся разгромом зданий парламента и президентской администрации, а также (что, очевидно, более существенно) сохранением у власти коммунистической партии, возглавляемой нынешним президентом республики Ворониным. Потом Морарь неделю скрывалась от властей, потом сдалась и была помещена под домашний арест, и кто знает, что с этой девушкой произойдет завтра. Недоброжелатели говорят теперь: вот видите, мол, правильно ее все-таки не пустили в Россию, а то если она в Молдавии такое устроила, страшно представить, что она сделала бы с Россией, если бы осталась здесь. Но фантазировать по поводу того, что было бы, останься Морарь в России, совсем не хочется — с Россией, кажется, вообще ничего нельзя сделать, сколько ни старайся — «если выбить двери плечом, все выстроится снова за час». Международные, пусть даже и из ближнего зарубежья, новости совсем не обязательны для рубрики «Драмы», но история Натальи Морарь, безусловно, стоит того, чтобы упомянуть о ней здесь, потому что такие истории — это обязательная оборотная сторона такой стабильности, как у нас сегодня. Чем тверже железобетонные устои системы, чем медленнее социальные лифты — тем причудливее и увлекательнее биографии тех, кому это не нравится и кто желает радикально изменить, — если не судьбу страны, то свою собственную. Если бы Морарь не была активисткой и оппозиционной журналисткой, но при этом хотела бы сделать в России какую-то общественную карьеру — кем бы она была, комиссаром «Наших», что ли?