3 июня 2009 года
Шрифт:
«Плоды» с каждой генеральной и затем с каждым спектаклем, очевидно, идут все лучше и лучше, т. е. спектакль растет. Во всяком случае, отзывы теперь совсем иного тона, чем после первых 2 генеральных. Но вообще-то говоря, что же это такое — неизвестно...
Москва. 28 июня 1951 г.
Борисевич! Дорогой дружище!
Сейчас перечел твое последнее письмо и опять огорчился твоим настроением! Известно, что в жизни каждого человека бывают периоды везения и наоборот, но главная причина, не кажется ли тебе, в том, что к лету, т. е. к концу сезона, мы предельно устаем, а с каждым годом — годов нам больше на одну единицу. Ты пишешь, что премьера прошла бледно. Оставляя в стороне присущую тебе скромность и требовательность к себе, осмелюсь тебе указать, что даже у небезызвестного тебе режиссера К. С. Станиславского бывали бледные спектакли. Полагаю, что каждый художник имеет на это право. К сожалению, мы обычно думаем, что именно вот эта-то постановка или роль должна быть удачной, что это в данном случае и в данное время особенно важно! Собачья чушь! Когда я захварываю, то мне кажется, что я захворал особенно не во время, что все рушится. Это тоже неверно. Быть всю жизнь здоровым и никогда не хворать — противоестественно...
Я устал предельно. Даже не езжу на футбол! Гастролировали 5 дней в Иванове. За 5 дней я сыграл 5 спектаклей, приехал в Москву и за 3 дня сыграл еще 4 штуки. При норме в 14 спектаклей в месяц — в июне сыграю 22 и, сам понимаешь, разбогатею...
Ты удивлен, что, сыграв «Дядю Ваню» — я, как угорелый, мчусь создавать образ Коко? Милый! Ты отстал от жизни! При встрече я тебе такое порасскажу, что ты убедишься в своей отсталости! Про между прочим я учинил в театре дипломатический скандал. У нас начали репетировать пьесу Якобсона «На грани дня и ночи». Вера Ник. (Вера Николаевна Попова, 1889–1982; жена Кторова, актриса МХАТа. — Ред.) впервые получила явно хорошую роль. А мне дали опять эпизодик. Самый явный фашист в пьесе. Отказался. Вызывали на заседание коллегии. Я заявил, что «я не прошу меня освободить, а ставлю руководство в известность, что ни этой роли, ни ей подобных играть не буду». Очень на меня обиделись.
Примечание: пьесу распределили без ведома и участия Кедрова (в то время председателя художественной коллегии МХАТа. — Ред.). Удивлен? Отстал, братец, отстал! Пьесу распределяли: режиссер Конский, директор Флягин и Прудкин (зав. производством).
Позавчера стало известно, что пьесу сняли. Кажется, сняли и директора. За пьянство. На большой сцене будем, очевидно, играть до весны. А филиал становится на ремонт до конца октября. Где будем играть второй сценой — неизвестно. Театр просится на гастроли в Ленинград. А Комитет не пускает и хочет выгнать вахтанговцев. Но в театре Вахтангова, только что выстроенном, нет круга и, следовательно, ряд пьес идти не может. Через 3 дня отпуск (со 2 июля), где будем играть никто не знает. Опять удивляешься?
«Плоды» имеют успех. Билетов достать нельзя...
С осени театр будет репетировать «Ломоносова» Вс. Иванова, «Дачников» Горького и «17-й год» Чаурели. Первую играет и ставит Ливанов, вторую — В. Орлов, третью — Кедров.
Вот тебе подробный отчет о МХАТе.
Снегири, 19 августа 1951 г.
Милый мой Боря!
Ты так меня потряс своим казанским письмом, что я в течение нескольких дней никак не мог очухаться, и потерял всякую способность логически мыслить. Поэтому тебе сразу и не писал. Да и что писать? Утешать — глупо. Надо действовать! Действовать надо непременно. Действовать методически, ежедневно, по одному и тому же месту, при непременном условии — спрятав в карман самолюбие и, обязательно, нервы. Прости меня, пожалуйста, за совет; я не знаю, по каким путям надо идти, но метод действия, убежден, я подсказываю тебе верный. Собственный опыт и наблюдения за людьми, попавшими в аналогичное положение, подсказывают мне это. Я убежден, что все изменится и изменится скоро. Поэтому меня огорчает не только сам факт, а твое с Ниной Александровной состояние. Вот о чем надо больше всего думать. Как бы мне хотелось вас обоих повидать. В конце сентября театр с 4 пьесами приедет в Ленинград. Едет, среди прочих, «Последняя жертва». Не знаю, попаду ли я в это дело; сейчас ведь отпуск, узнать не у кого. Очень прошу тебя мне писать, даже, если писать нечего...
6 сентября 1951 г.
Дорогой Борис! Письмо твое вчера получил. Все, дружок мой, понимаю. Если бы я хоть чем-нибудь и как-нибудь мог тебе помочь! Не видя тебя, не имея возможности поговорить с тобой обо всем подробно, — даже советовать тебе что-либо трудно! Да что советовать! Комитет поездку МХАТа в Ленинград запретил, хотя по ряду причин она театру предельно необходима; так что я в Ленинграде, во всяком случае, в ближайшее время, не буду. Я уверен только в одном: эта ситуация временна! Поэтому — во-первых, все, что находишь нужным делать — делай настойчиво и терпеливо, с учетом на изменение не в самое ближайшее время, а, возможно, позднее. Я пишу об этом потому, что знаю по опыту, — если не удается изменить что-то сразу, то иногда пропадает энергия и теряется вера в успех, а этого допускать ни в коем случае нельзя. Самый верный прицел — должен быть дальним, в смысле срока, разумеется. И второе, самое печальное в настоящее время — это здоровье Нины Александровны. Брось на это все резервы!
Мы возобновляем пьесы в условиях огромной спешки — со всеми вытекающими отсюда следствиями. Нового пока ничего не репетируется и по существу, кроме «Ломоносова» и «Дачников» — нечего; пьес новых, готовых, как говорится, в портфеле театра нет. ...
Москва. 23 октября 1951 г.
Дорогой Борис! Написал тебе письмо. Надел шляпу, чтобы опустить его в почтовый ящик, — и в этот момент получил твое. Не ответил сразу, потому что все решался вопрос, попаду ли я во МХАТовский концерт, который состоится 19 ноября в Ленинграде. Только сегодня этот вопрос разрешился. Увы! Меня не берут. Чем, сам понимаешь, я очень озлоблен и огорчен; опять тебя не увижу! Очень, очень стремлюсь тебя повидать и поговорить обо всем. Что поделаешь! Не судьба, значит. Но есть надежда, что так или иначе в Ленинград загляну.
В театре все постепенно разваливается — и в основном, и в мелочах. Иногда просто диву даешься — как же это никто не остановит? Очевидно, всему свое время. «Дачники», в которых я занят — уже около месяца, как распределены, но репетиций нет. Откровенно говоря, об этом не жалею; совсем не рабочее настроение, да и пьеса, думается, не пойдет. Репетирую каждый день старье: всё вводы и возобновления. На двух сценах идет почти 30 пьес. Времени даже на формальное возобновление не хватает. Одна пьеса шла без репетиций совсем. После ремонта в филиале, где было сделано все новое электрооборудование — нет времени на монтировочные репетиции. Какие бывают накладки — срам! А если бы ты только знал, как вводят новых исполнителей! Некоторое исключение представляют пьесы Кедрова. И то!..
Должен сознаться, что я внутренне совсем растерян, как относиться к этому безобразию и развалу? Мне уже поздно стараться походить на этих корифеев — шкурников и ханжей — никогда не уважал, а как быть и что делать? Видеть, как растаскивают и распродают этот некогда великолепный театр и молчать — нечестно, — бороться, лезть в бутылку — и глупо и, каюсь, нет на это ни сил, ни веры. Поэтому по слабости, в которой тоже каюсь, остается третье: честно делать свое маленькое дело. Знаю отлично, что это не выход! Сейчас в Москве на смотре самодеятельных коллективов — прогремел студент Ленинградского университета Горбачев (Горбачев Игорь Олегович, 1927–2003, народный артист СССР, главный режиссер Ленинградского театра им. Пушкина. — Ред.) в роли Хлестакова. Он имеет приглашения и во МХАТ и в Малый театр. Ты его не знаешь?
Публикация, предисловие и подготовка текста Натальи Колотовой
Федор и Доктор
Как арестовали всех сотрудников одной аптеки
Кашин Олег
I.
Аптека называется «Федор и Доктор». Их и в самом деле было двое: Федор и Доктор. Доктора звали Вагиф Кулиев, фамилия Федора — Душин. Федор (сейчас ему 47 лет, закончил МИФИ, работал инженером, потом торговал разной ерундой на рынке, потом открыл ларек, потом еще один ларек, потом магазин) и Доктор (Вагиф — ровесник Федора, уроженец Абхазии, крещеный азербайджанец) жили в одном подъезде, здоровались, но не более того. Однажды, восемь лет назад, Федор, как обычно, встретил Доктора в подъезде, и Доктор сказал ему, что, мол, хватит торговать колбасой, бывают более прибыльные занятия. Федору стало интересно, в тот же вечер он пригласил Доктора к себе, и Вагиф рассказал, что давно мечтает открыть аптеку, но ему не хватает для этого денег.
Федору стало интересно, он пригласил Доктора в партнеры, и уже летом 2001 года на Силикатной улице в Подольске открылся аптечный ларек «Федор и Доктор». Дела действительно сразу пошли хорошо, и через год предприятие расширилось — арендовали большое помещение бывшего кафе на Ревпроспекте, повесили неоновую вывеску и продолжили торговать лекарствами.
II.
В зале Подольского городского суда в клетке сидели тринадцать человек. Наверное, стоит их перечислить: Алевтина Киценко (в аптеке была бухгалтером), Елена Улицкая (35 лет, провизор), Инна Плотникова (43 года, фармацевт), Людмила Титова (35 лет, фармацевт), Елена Минеева (44 года, фармацевт), Наталья Харитонова (28 лет, провизор), Екатерина Звонарева (27 лет, фармацевт), Ольга Воробьева (47 лет, фармацевт), Маргарита Дембицкая (34 года, провизор), Александра Угнич (26 лет, провизор), Алла Марковская (30 лет, фармацевт), Клавдия Швецова (48 лет, фармацевт) и руководитель организованной преступной группы Федор Душин (директор аптеки). 1 апреля 2009 года судья Шарафеев закончил читать приговор. Виновными по статьям 171 (незаконное предпринимательство), 327 (подделка, изготовление или сбыт поддельных документов) и 174.1 (легализация незаконно полученных денежных средств) были признаны все подсудимые. Киценко и Дембицкая (у одной грудной ребенок, вторая признала свою вину) получили четыре и полтора года условно, десять провизоров и фармацевтов — по полтора — два года колонии-поселения. Душину дали семь лет строгого режима. Сейчас он в Серпухове, в тюрьме, ждет рассмотрения кассации в областном суде.
III.
4 мая 2006 года в аптеку на Ревпроспекте под видом простого покупателя пришел сотрудник Госнаркоконтроля Акакий Хорава, который купил две упаковки буторфанола (сильного анальгетика; к наркотикам он не относится, но, согласно инструкциям Минздрава, должен продаваться по рецептам, а Хораве его продали без рецепта). Когда в аптеку вслед за Хоравой вошли сотрудники Госнаркоконтроля в камуфляже, Душин и бухгалтер Киценко, которые собирались ехать в банк, садились в машину Федора. Обоих задержали, при задержании Душину сломали руку, поэтому под конвоем его увозили не в офис Госнаркоконтроля, а в больницу (в протоколах суда есть показания понятого, который говорит, что Федор сломал руку сам, когда избивал сотрудников Госнаркоконтроля и зачем-то несколько раз сам падал на асфальт). Потом выяснится, что у Хоравы с собой было только разрешение на контрольную закупку наркотических препаратов, а машину Душина и аптеку он обыскивал без ордера.