Чтение онлайн

«Европейская блудница» — как ночное пугало для детей. Короче говоря, западная ориентация Чаадаева была неприемлема для царской России. Но и после Октября тоже оказалась не к месту. Наследием Чаадаева в советское время занимался литературовед Шаховский, но наступили суровые времена культа личности, и собрание сочинений Чаадаева так и не вышло в свет.

Сам Шаховский погиб. А когда в газетах замелькали фельетоны о «низкопоклонниках перед Западом», имя воинствующего западника Петра Яковлевича Чаадаева сделалось и вовсе одиозным. Исчезли из планов научно-исследовательских институтов названия трудов, так или иначе связанных с Чаадаевым. Исчезло и имя его из многочисленных сборников и брошюр того времени. А революционному демократу Чернышевскому задним числом влетело за «недостаточную критику космополитизма Чаадаева».

Первая за весь советский период книга, посвященная Чаадаеву, вышла в 1960 году, уже после смерти Сталина и Жданова — людей, определявших направление развития духовной жизни Советского Союза.

Чаадаевский биограф Лебедев пишет, что русских еще до Чаадаева тянуло на Запад. По разным причинам. Мысли о «вольностях» западной жизни не раз смущали еще и русских бояр. Побеги в Литву были достаточно частым явлением в Московской Руси. В этом было тогдашнее своеобразное «гусарство», своего рода «загул» — продолжение «домашнего» загула, его развитие, его, так сказать, последний рубеж: «дальше ехать было некуда уже».

Правда, в феврале 1660 года случился на Руси один довольно странный по тогдашним временам случай. Достаточно высокопоставленный вельможа, сын думского дворянина и воеводы Афанасия Ордин-Нащокина, посланный к своему отцу в Ливонию с ответственным поручением от самого царя Алексея Михайловича, неожиданно сбежал за границу. Все, кто знал молодого Ордин-Нащокина, были потрясены: его ждала блистательная карьера на родине, а он что учинил?!.. Сам царь утешал ошеломленного отца.

Почему произошел сей казус? И тут дело оказалось не в «загуле». Сам отец с детства приучал сына с благоговением смотреть на Запад своими постоянными выходками против порядков московских, постоянными толками, что в других государствах иначе все делается и лучше. Желая дать сыну образование, Ордин-Нащокин-старший окружил его пленными поляками, и эти учителя постарались со своей стороны усилить в младшем Ордин — Нащокине страсть к чужеземцам, нелюбовь к своему, воспламенили его рассказами о польской «воле». В описываемое время, замечает историк, он ездил в Москву, где его стошнило, и вот, получив от государя поручение к отцу, он вместо Ливонии поехал за границу, в Данциг, к польскому королю, который помог ему перебраться во Францию.

Обратим внимание на глагол «стошнило». Сильный глагол.

«Со времен Петра приток иностранных идей к нам совершался почти без перерыва… не прекращалась и та умственная денационализация просвещенных русских людей, которой впоследствии так возмущались славянофилы. Не все эти люди, разумеется, покидали Россию, но все чувствовали себя «вне народных потребностей», все являлись… «иностранцами» дома… Был, правда, в 20-х годах XIX столетия период, когда просвещенных людей не «тошнило» в их собственной стране, когда они твердо верили, что им скоро удастся пересоздать русскую жизнь сообразно тем идеям, которые они усвоили с Запада. Но этот период (т. е. декабристский) скоро миновал, людей александровского времени постигла тяжелая неудача, и просвещенным русским людям опять ничего не оставалось, кроме «тошноты»… (вольное цитирование по книге «Чаадаев», 1965).

— ставила вопрос Ольга Чюмина в 1896 году.

Сотни и десятки сотен людей во времена Чаадаева уезжали за границу — «на воды», «в Париж», «в Рим», «за получением образования» и, наконец, просто так, «рассеяться» от надоевшей жизни в России, — все это было в порядке вещей, и никаких препятствий на этот счет официальные власти не чинили.

И вот что примечательно. Образованные русские дворяне не чувствовали себя «за границей», живя в Париже, Риме или Лондоне, ибо, попадая за рубежом в свой социальный круг, они ощущали, что узы социальные важнее, существеннее, ближе уз национальных. Да и то еще: почти во всех западноевропейских столицах было тогда свое «русское общество», свой русский «свет». Граждане России жили по «заграницам» годами, подчас лишь изредка, время от времени, наезжая, наведываясь в Россию (ну как там дома? все ли разворовано, все ли в порядке?!). Совершенное знание иностранного языка стирало психологическую и интеллектуальную отчужденность русских от местных жителей основных европейских стран. Стало быть, отъезд за границу для русского дворянства был делом обыденным, заурядным, сугубо бытовым.

По «заграницам» спокойно разъезжали Жуковский и Гоголь, Фонвизин и Вяземский, Александр Иванов и Брюллов и еще сотни других известнейших лиц и тысячи неизвестных нам.

«Не знаю, как сейчас в России относятся к «загранице», — писал в своих мемуарах Александр Бенуа, — но в моем детстве, в Петербурге и в нашем кругу заграница представлялась чем-то в высшей степени заманчивым, каким-то земным раем. О загранице мечтали стар и млад… Ездили все, и даже люди с очень скромными достатками, и даже те, кто из патриотизма готовы были все чужеземное хаять…»

Ну, а Париж был традиционно городом-мечтой для всех русских. Георгий Чулков отмечал, что «русские часто бранят Париж. Но жить без Парижа русские не могут. И время от времени каждый совершает свое паломничество в этот пленительный город».

Но были и ужасные исключения. Не удалось побывать в Европе нашему солнцу Александру Пушкину.

Юрий Олеша всю жизнь понапрасну мечтал о том, чтобы его тень легла на камни Парижа. Михаил Булгаков заболел после того, как его не пустили во Францию. Стресс от несовершения. От невозможности воплотить желание.

Ну и каково было всем нам, жившим за давящим на психику железным занавесом? Состояние послевоенного молодого поколения очень точно отразил журналист и писатель Анатолий Макаров:

«…Наше стихийное западничество было нормальной реакцией на казенный высокопарный патриотизм (Россия — родина слонов!), на борьбу с «низкопоклонством», то есть с джазом; с мировой модой, с бытовыми названиями, простодушно признающими некое иностранное первородство данного товара, реакцией на абсолютную, трезво сознаваемую невозможность увидеть собственными глазами Эйфелеву башню, пройти по Манхэттену. На то, что «граница на замке»…

Подобно всему запретному — неосуществленному, несбыточному, Запад в нашем сознании мифологизировался, обрастал легендами, обретал характер потерянного рая, обетованной земли, исчезнувшей в океанских волнах Атлантиды. Должно быть, только в стране, отгороженной от всего света зримой и незримой колючей проволокой, могло появиться такое количество тайных англоманов и галломанов, знатоков итальянского кино и «штатского» образа жизни, включая полосатые галстуки и воротнички на пуговицах — «баттон даун». По плану Парижа, обнаруженному в дореволюционном путеводителе, я совершал умозрительные прогулки по бульварам Распай и Сен-Жермен. А по московским улицам бродил нищий гений и бывший политзэк Саша Асаркан, выучивший итальянский язык в тюремной психбольнице. Идеология тщилась воспитать в нас идиосинкразию ко всему иностранному (как вспоминает Светлана Аллилуева, именно такое чувство было органически свойственно Иосифу Виссарионовичу) и добилась прямо противоположного эффекта. Мы — городские мальчики пятидесятых — были обречены вырасти западниками…» («Общая газета», 1998, 9 июля).