Чтение онлайн

И снова сделаем прыжок назад. Маркиз де Кюстин в своей знаменитой книге «Россия в 1839 году» писал: «Русские люди, когда высаживаются здесь (с кораблей Петербурга. — Ю. Б), чтобы ехать дальше в Европу, имеют вид веселый, свободный, довольный, точно вырвавшиеся лошади или птицы, которым открыли клетку; мужчины, женщины, старые и молодые — все счастливы, точно дети на каникулах. Те же люди при возвращении имеют физиономии вытянутые, кислые, вид их озабоченный. Из этой разницы я заключаю, что страна, из которой уезжают с таким удовольствием и куда возвращаются с такой грустью, едва ли хорошая страна».

Это писал француз де Кюстин. А вот что писал наш соотечественник Михаил Бакунин:

«Русский, любящий свое отечество, может ненавидеть русское государство, даже должен его ненавидеть.

Русское государство не есть русская нация, а лишь абстрактный принцип, нависший над этою нациею… Это — отовсюду изгнанный бес деспотизма, который бежал в Россию и окопался в этой стране как в своем последнем оплоте, дабы отсюда по мере возможности снова распространиться по всей Европе еще мрачнее и ужаснее, чем прежде.

Возвращение в Россию мне казалось смертью! В Западной Европе передо мной открывался горизонт бесконечный, я чаял жизни, чудес широкого раздолья; в России же видел тьму, нравственный холод, оцепенение, бездействие, — и решил оторваться от родины».

Бакунин Михаил Александрович, революционер, философ, публицист. Во второй части книги у нас не фигурировал по причине полной своей русскости. За свои радикальные взгляды и действия Бакунин провел 6 лет в Шлиссельбургской и Петропавловской крепостях, после чего последовала ссылка в Сибирь. В 1861 году бежал из России через Японию и Америку в Лондон. В Россию больше не вернулся и закончил свой жизненный путь в Берне.

Интересную характеристику Михаилу Бакунину дал Александр Блок: «Бакунин — одно из замечательнейших распутий русской жизни… Целая туча острейших противоречий громоздится в одной душе: «волна и камень, стихи и проза, лед и пламень» — из всего этого Бакунину не хватало разве стихов — в смысле гармонии…»

Бакунин действительно стихов не писал, а стихи бы надо привести, чтобы разрядить немного густопосажен-ный текст. Поэтому позволю себе привести стихи Юрия Кузнецова, для которого Россия — как некий остров, равно враждебный и Востоку, и Западу и погруженный в былинное забытье:

Былинный богатырь Юрия Кузнецова похваляется:

Но это былинный богатырь. А рядовой житель России? У него «буйная голова» кружится, когда он бывает на Западе. Не случайно Николай I изрекал:

«Не люблю, когда молодых людей посылают за границу. Они возвращаются оттуда с критическим складом ума, что заставляет их, быть может, не без оснований, считать законы своей страны далекими от совершенства».

Более философски на проблему «Россия — Запад» смотрел Николай Лесков. В письме к Алексею Писемскому он писал:

«Хандра Ваша неодобрительна, но поездку за границу нельзя не одобрить. Это лекарство чудное и едва ли не единственное, когда «на родине всё омерзеет». Лучшее средство полюбить снова родину — это разлучиться с нею на время. Родина же наша, справедливо сказано, страна нравов жестоких, где преобладает зложелательство, нигде в иной стране не распространенное; где на добро скупы и где повальное мотовство: купецкие дети мотают деньги, а иные дети иных отцов мотают людьми, которые составляют еще более дорогое достояние, чем деньги. Но и Ева была мотовка и промотала Рай, а однако Адам не мстил ей и не прогнал ее от себя, ибо без этой мотовки он стал бы совсем один. Что делать: надо смириться и полюбить самую неблагодарность в смирении своего сердца; а проехаться и отряхнуться — мысль благая: «да обновятся орлу крыле его».

Ну, что, милые мои читатели, хватит у вас терпения прочитать еще одну выдержку? Слышу, кто-то говорит: мы — люди стойкие, выдержим! И еще отчаянный вопль: вали до кучи! Ну а кто-то из слабеньких просто всхлипнул и оставил книгу. Для тех, кто не оставил, продолжу. Вот что писал Лев Львович Толстой, сын Льва Николаевича:

«Не знаю, как кому другому, но мне решительно невмоготу бывает прожить в России, особенно на одном месте, в деревне, два года подряд без того, чтобы не утомиться духом, без того, чтобы не похудеть телом и не ослабеть энергией. Есть что-то роковое в нашем русском просторе, во всем складе жизни нашей, что преждевременно старит, съедает нас, что кладет ранние морщины на челе и холодную черствость на сердце.

Дело не в обжигательных печах. Все это можно устроить везде и у нас. Дело и преимущество Запада перед нами — в том спокойном, внимательном и честном отношении к труду всякого европейского рабочего, делающего этот труд необыкновенно плодотворным, — в том, никогда не ослабевающем, напряжении муравья, кропотливом, какое видно везде в жизни европейца, добивающегося постепенно и упорно всё лучших, всё более удобных и простых форм существования.

Мы делаем то же самое, а всё стоим, как будто на месте».

Зубодробительно, да?.. Тогда нужно что-то срочно делать. Что-то надо бросить и на другую чашу весов, чтобы их как-то уравновесить. Но что? Например, такое рассуждение: Россия внесла в Европу чувство беспокойства. Без России культура Запада неполна, незаконченна, однократна… Это утешает? Нет? Тогда бросим на чашу весов булыжник Владимира Жириновского: «Что такое Европа без России? Маленький кусочек территории, задыхающийся от недостатка энергоресурсов».

Всё! Весы уравновесились, и мы избавились от комплекса неполноценности.

О житье на Западе мы уже говорили. Но есть еще один вид выезда — так называемая духовная эмиграция. Или, как писал Плеханов, «иностранцы» дома…

Ярким примером может служить академик Максим Ковалевский, историк, юрист, неудавшийся кандидат на руку своей однофамилицы Софьи Ковалевской. Ковалевский — типично русский барин, — пишет о нем Овсянико-Куликовский, — умный, либеральный, истый европеец, которому чуждо многое специфически русское в нашей духовной культуре, в традиционной сокровищнице идей. Белинский, Добролюбов, Чернышевский не входили в родословную его духа.

Знаменитый актер Василий Каратыгин был русским европейцем. Его звали «Ермила из Парижа».

Еще один «иностранец» дома — Савва Мамонтов, капиталист и покровитель искусства, «прораб духа», как когда-то выразился Андрей Вознесенский. «У него лицо татарина, но это, брат, английский лорд!» — писал о Мамонтове Леонид Андреев.

«У меня странный вкус, — признавался Осип Мандельштам, — я люблю электрические блики, почтительных лакеев, бесшумный полет лифтов, мраморный вестибюль отеля и англичанок, играющих Моцарта с двумя-тремя официальными слушателями в полутемном салоне. Я люблю буржуазный, европейский комфорт и привязан к нему не только физически, но и сентиментально…»