5-ый пункт, или Коктейль «Россия»
Шрифт:
Вслед за футуризмом наиболее популярным в начале XX века был имажинизм. К нему примыкал Сергей Есенин. И Рюрик Ивнев:
Черный вечер. Русская судьба. Скрип повозок. Голоса степные. Вот коснулись пламенного лба Ледяные губы Византии…Но главным, пожалуй, имажинистом был Вадим Шершеневич, сын профессора-юриста Габриэля Феликсовича Шершеневича и оперной певицы Евгении Львовой. Разумеется, не русских кровей. Вадим Шершеневич — наш отечественный Маринетти. Сначала футурист, а затем один из основателей «Ордена имажинистов». «Мы — имажинисты… с самого начала не становились на задние лапки перед государством. Да здравствует отделение государства от искусства!» (1919).
В воздухе душном от душевных поллюций, От фанфар, «Варшавянки», сотрясавших балкон, Кто-то самый безумный назвал революцией Менструацию этих кровавых знамен.Так эпатирующе писал Шершеневич. Странно, что в дальнейшем он избежал ареста и репрессий и умер мирно на больничной койке в 1942 году (в армию его не призвали из-за плохого состояния здоровья).
Соратник Шершеневича и большой друг Есенина — Анатолий Мариенгоф. Его отец — крещеный еврей. С детства Мариенгоф писал стихи, вел дневник и даже сочинял пьесы (первая — «Жмурки Пьеретты»). В 1928 году вышел его роман «Циники».
Революцию Мариенгоф встретил восторженно, как долгожданную месть за вековое рабство. «Кровью плюем зазорно Богу в юродивый взор…» В стихотворении «Октябрь» (1918) в революционном раже спрашивал:
Кто на земле нас теперь звонче?.. Говорите — Бедлам, Ни столбов верстовых, ни вех, — К дьяволу! На паперти великолепен наш красный канкан. Мы! мы! мы всюду У самой рампы, на авансцене, Не тихие лирики, А пламенные паяцы.Не тихий лирик, а пламенный паяц Анатолий Мариенгоф, вместе с другими такими же паяцами от поэзии, бушевал в те годы вовсю:
Тут и тут кровавые сгустки, Площади как платки туберкулезного, — В небо ударил копытами грозно Разнузданный конь русский…Именно то, чего опасался когда-то Пушкин: бессмысленный и беспощадный русский бунт.
Каждый наш день — новая глава Библии. Каждая страница тысячам поколений будет Великой. Мы те, о которых скажут: «Счастливцы, в 1917 году жили». А вы все еще вопите: «Погибли!» Все еще расточаете хныки! Глупые головы, Разве вчерашнее не раздавлено, как голубь Автомобилем, Бешено выпрыгнувшим из гаража?!Читать такое в наши дни страшно. Упоение насилием. Восторг пролитой крови. Большевистская вакханалия. Коммунистическая бесовщина…
В середине 20-х годов Анатолий Мариенгоф трижды побывал в Европе и выступал там с чтением своих стихов. И что же?
Я матюгал тогда Германию И все чужбинные края.А что же мило? Оказывается, «Пенза толстопятая и косопузая Рязань». Выходит — патриот, и еще какой!
Что родина? Воспоминаний дым. Без радости вернусь. Ушел не сожалея. Кажись, Пустое слово — Русь, А всё же с ним Мне на земле жилось теплее…И еще одно прелюбопытное признанье — это уже 1939 год (37-й Мариенгоф благополучно проскочил):
Не умеем мы (И слава Богу), Не умеем жить легко, Потому что чувствуем глубоко, Потому что видим далеко. Это дар, и это наказанье, Это наша русская стезя. Кто родился в Пензе и в Рязани, Падают, бредут, Но не скользят. И не будем, Мы не будем жить иначе, Вероятно, многие века. Ведь у нас мужчины плачут, Женщины работают в ЧК.Да, Мариенгоф плакал. Писал воспоминания, мемуарил и лил слезу, вспоминая своего повесившегося друга. «Сергун чудесный! клен мой златолистый…», «А какое сердце! Что за сердце было!..»
Еще одна фигура — Александр Кусиков (настоящая фамилия — Кусикян). Родился в Армавире в многодетной армянской семье.
Обо мне говорят, что я сволочь, Что я хитрый и злой черкес…— так начинает Кусиков «Искандар-намэ. Поэму меня».
О, родина, О, степь в долине бурок. Есть сладость в том, Чтобы познать себя, Есть сладость в том, Чтобы вернуть потерю. — Кубань и Волга, Енисей и Терек В меня впадают как один приток…Из поэмы «Джульфикар»:
Есть у меня и родина — Кубань, Есть и отчизна — вздыбленная Русь.Еще в имажинистах ходил Матвей Ройзман. Его дед был большим знатоком Талмуда. В цикле «Россия» Ройзман писал:
Еще задорным мальчиком Тебя любил и понимал, Но ты была мне мачехой В романовские времена. А разве ты не видела, Что золотой пожар возник От зависти и гибели И человеческой резни?..Я не буду спрашивать вас, что ответила Россия. Я хочу спросить: не устали ли вы от поэтов, «хороших и разных»? Если нет, тогда продолжим наш список, в который попали некоторые (я подчеркиваю: некоторые) русские поэты разных направлений.
Константин Случевский. /«А Ярославна все-таки тоскует/В урочный час на каменной стене…»
Василий Курочкин, известный поэт и переводчик Беранже. Мать — урожденная Екатерина Маркович. По всей вероятности, не очень чистый русский по крови. Но почему-то мил Курочкин, а не его типичный оппонент, о котором писал поэт:
Тише, тише, господа! Господин Искариотов, Патриот из патриотов — Приближается сюда.И, значит, пойдут густопсовые речи о якобы проданной России…
Григорий Мачтет, прославившийся революционной песней «Замучен тяжелой неволей». Любопытны корни замученного: он из семьи уездного судьи — потомка англичанина, служившего в шведской армии и взятого в плен под Полтавой. Мать Мачтета — украинско-польского происхождения.
Еще один поэт-революционер. Аркадий Коц, точнее — Аарон Коц из Одессы. Начал писать с подражаний Надсону, а потом жахнул (другого глагола не подберу) «Интернационал»! Да, тот самый:
Вставай, проклятьем заклейменный, Весь мир голодных и рабов! Кипит наш разум возмущенный И в смертный бой вести готов…Слава Богу, что следующий наш поэт, Константин Фофанов, никого не призывал на «последний и решительный бой». Фофанов был истинным лириком, нежным и чуть тоскливо-печальным («Звезды ясные, звезды прекрасные/Нашептали цветам сказки чудные…»). «Я родом финн», — представлял себя Фофанов.
А вот национальную принадлежность Константина Льдова выдают его настоящие имя и фамилия: Витольд-Константин Розенблюм.