Чтение онлайн

Исследователи отмечают, что было нечто общее между безумием Ницше и безумием Врубеля. С Фридрихом Ницше Врубеля роднит шопенгауэровский культ гения и героя.

Врубелевский демон борется не с небом, а с землей, и здесь не может быть никакой победы. Отсюда демон падший, демон поверженный…

Это — Александр Блок. Крайне любопытен этот ряд «русских» гениев: Пушкин — Лермонтов — Врубель — Блок.

В отличие от Михаила Врубеля творческие и национальные корни Александра Бенуа ясны, как Божий день. В книге «Мои воспоминания» Бенуа пишет:

«Я должен начать свой рассказ с признания, что я так и не дозрел, чтобы стать настоящим патриотом, я так и не узнал пламенной любви к чему-то огромно-необьятному, не понял, что его интересы — мои интересы, что мое сердце должно биться в унисон с сердцем этой неизмеримой громады. Таким, видно, уродом я появился на свет, и возможно, что причиной тому то, что в моей крови сразу несколько родин — и Франция, и Неметчина, и Италия. Лишь обработка этой мешанины была произведена в России, причем надо еще прибавить, что во мне нет ни капли крови русской…»

«В сущности, я западник, — признавался Александр Бенуа. — Мне в «настоящей», на Запад от России лежащей, старой Европе все дорого, и несомненно, на свете нет места, которое было бы мне дороже Парижа».

Теперь понятно, почему Бенуа всю жизнь питал «страсть к Версалю».

«Зачем киснешь в Петербурге? — писал из Парижа Бенуа своему другу по гимназии Сомову. — Ведь тут действительно хорошо и лучше… А как дивно теперь в Версале… как чудесен мертвый дворец посреди возрождающейся природы…»

Можно, конечно, ругать Бенуа за увлечение Западом, но при этом не надо забывать, что сделал Александр Николаевич для России. Он был страстным пропагандистом русского искусства XVIII–XIX века. Был инициатором создания ряда искусствоведческих журналов и музеев, в частности редактором сборников «Художественные сокровища России». Принимал активное участие в организации и охране памятников истории и культуры в первые революционные годы. А создание общества и журнала «Мир искусства»! А четыре тома «Истории живописи»! Это все сделал, создал и написал нерусский Александр Бенуа. Хотя только безумцы могут назвать его нерусским.

В галерее «Элизиум» в Центральном Доме художника на Крымском валу с успехом проходила выставка «Семья Бенуа». В круг этой замечательной семьи, кроме носивших имя Бенуа, входят также братья Лансере, Анна Бенуа-Черкесова и Зинаида Серебрякова (ее картина «За туалетом» пользуется в России и на Западе большой популярностью).

Как отмечал Георгий Меликянц в «Известиях», Бенуа были архитекторами, графиками, живописцами, портретистами, пейзажистами, театральными художниками. К их общему наследию в России относятся фрагменты росписи храма Христа Спасителя, тысячи полотен и эскизов, а также Готические конюшни и Фрейлинские корпуса в Петергофе, Придворная певческая капелла и выставочный корпус в Петербурге, именуемый ныне «корпусом Бенуа», бесчисленные книжные иллюстрации. Без преувеличения: это не просто бесценное наследие, но более того — пространство постоянной причастности к искусству.

К другим Бенуа мы еще вернемся, а сейчас вновь об Александре Бенуа и Константине Сомове: их обоих притягивал к себе Запад. «Нас инстинктивно тянуло, — вспоминает Бенуа, — уйти от отсталости российской художественной жизни, избавиться от нашего провинциализма и приблизиться к культурному Западу…»

В письме к Сомову 11 декабря 1905 года Бенуа предлагал: «…нужно уничтожить микроб бездарности, который заел Россию, и нужно создать такие санитарные условия посредственности, чтобы этот микроб больше не появился…»

Увы, микроб этот замечательно размножился в советские времена, когда от художников требовался не талант, а всего лишь верность коммунистической идее. Но это уже совсем другая тема. А нам бы с вами дай Бог разобраться со своей.

Александр Бенуа водил дружбу со Львом Бакстом (его настоящая фамилия Розенберг, — имя Лей Хаим, а Бакст — это фамилия бабушки), тоже ярким художником Серебряного века, волшебником света. «Левушка Бакст был первый еврей, с которым я близко сошелся, — вспоминает Бенуа. — Послушать его, так самые видные деятели науки и искусства и политики в прошлом были все евреи. Он не только гордился Спинозой, Дизраэли, Гейне, Мендельсоном, Мейербером, но заверял, что все художники, философы, государственные деятели были евреями, раз носили библейские имена Якова, Исаака, Соломона, Иосифа и т. д.».

Поверив Баксту, можно и Иосифа Сталина причислить к евреям, но это было бы, выражаясь современным сленгом, полный абзац!..

Но вернемся к художникам. И затронем слегка тему русского авангарда, который оказал немалое влияние на весь художественный мир. Как говорят в Одессе, вы будете смеяться: очень примечательные фамилии — Марк Шагал, Натан Альтман (который много рисовал Ленина, но более известен своим портретом Ахматовой), Лазарь Лнсицкий, Хаим Сутин (которого Коровин ставил наравне с такими знаменитостями, как Моне, Сезанн и Ренуар), Александр Тышлер, Давид Штеренберг, Леонид Пастернак… Согласитесь, ряд своеобразный. Не случайно в 1917-м в Петрограде активно муссировалась тема «Евреи и искусство».

Самый крупный в этом ряду — Марк Шагал. Он первый в российской, да и мировой живописи ввел еврейскую экзотику. «Шагал привез в Париж свой волшебный Витебск», — вспоминала Анна Ахматова.

В отличие от Левитана Шагал — еврейский художник, а не русский художник-еврей. Но жил он в российской империи и, конечно, ее любил, но, увы, без взаимности. В книге «Моя жизнь» Марк Шагал писал: «Ни царской России, ни России советской я оказался не нужным. Я им непонятен. Я им чужой… Может быть, и Европа полюбит меня, а потом — уже и она — моя Россия».

Эти строки написаны в 1932 году. Действительно, так и случилось: сначала признание в Европе, затем во всем мире, а уже с Запада слава Шагала докатилась и до нас.

О васильках Шагала Андрей Вознесенский сложил стихи:

Если вспоминать раннее творчество Шагала, то оно падает на начало Первой мировой войны. Тогда на одной из выставок Петербурга знатоки живописи впервые обратили внимание на витебского художника, и искусствовед Лазарь Розенталь отмечал:

««Евреи»» полюбились нам не потому, что это были евреи, что Шагал — еврейский художник. То, что это были евреи, конечно, являлось весьма существенным. Но лишь настолько, насколько оно облегчало понимание подлинно живописного цвета и принятие нового языка живописи. Того языка, для обозначения которого лучшего слова, чем «экспрессионизм», все-таки не найдешь! Экспрессионизм тогда уже был разлит в воздухе искусства, он стал необходимостью. Даже для тех, кто приобщался к живописи через азы серовского психологизма и «мирискуснической» эстетной повествовательности. Я не стану утверждать, что радость узнавания Шагала была самой значительной в те годы. Но она оказалась самой устойчивой, прочной» (Исторический альманах «Минувшее», № 23).