Чтение онлайн

Последнее, незавершенное произведение Бердяева — книга «Царство Духа и царство Кесаря» (1946–1948). Она начинается словами: «Мы живем в эпоху, когда истину не любят и ее не ищут. Истина все более заменяется пользой и интересом, волей к могуществу…»

И далее: «Если наша эпоха отличается исключительной лживостью, то ложь эта особенная. Утверждается ложь, как священный долг во имя высших целей…»

Боже, как это знакомо нам сегодня!.. «Люди чаще, чем думают, живут в царстве абстракций, фикций, мифов…»

«Государство хочет быть тоталитарным. Это относится не только к коммунизму и фашизму… Власть принуждена бороться с проявлением зла; в этом ее функция. Но она и сама сеет зло и бывает новым источником зла… И нет выхода из этого порочного круга».

Вас заинтересовал Бердяев? Ныне он не в запрете и вы всегда можете купить или достать любую его книгу.

В заключение еще одно высказывание философа: «С горечью нужно признать, что свобода мысли дорога лишь людям, у которых есть творческая мысль. Она очень мало нужна тем, которые мыслью не дорожат…»

Для Николая Александровича Бердяева свобода была всегда на первом месте.

Чисто композиционно лучше всего начать с «Воспоминаний о русских философах», в которых Андрей Белый рассказывает, как его донимал Григорий Рачинский (тоже интересная фигура Серебряного века — он, как пишет Белый, «строитель моста к нам: из стана „старцев“, „Староколенный москвич“, профессор, „плавал в стихии искусства“). Так вот что вспоминает Андрей Белый:

„…И тут, распахнув шубу, Рачинский бросается мне рассказывать о Булгакове:

— Понимаешь?

— Паф-паф! — обкуривая меня папиросами Рачинский.

— Понимаете, Борис Николаевич!..

— Сергей Николаевич — паф: человек удивительный; его надо — паф: паф-паф-паф-паф!

— Паф-паф.

— Понимать!..“

И далее, переваривая всю эту „паф“-информацию, Андрей Белый пишет: „Мне в Булгакове видится что-то черничное: может быть, — это черничный кисель?“

В разговоре с Булгаковым несло ягодами, свежим лесом и запахом смолы, средь которых построена хижина христолюбивого, сильного духом орловца, плетущего лапти в лесу, по ночам же склоненного в смолами пахнущей ясной и тихой молитве; несло свежим лесом, — не догматом вовсе; из слов вырастал не догматик-церковник, каким он являлся в докладах, в писаньях своих, — вырастал между юною порослью ельника крепкий стоический мужеством чернобородый и черноглазый орловец; и сравнивал я Булгакова с более мне в то время понятным Бердяевым; да, они появились, как пара: Булгаков, Бердяев — Бердяев, Булгаков, сливаясь в представлении мало их знавших в „Булдяева“ или в „Бергакова“… Е.Н. Трубецкой — отклонялся от них в одну сторону: в сторону большего протестантизма, рационализма и всяких привычек хорошего университетского тона; М.О. Гершензон — отклонялся от них то же самое: в сторону литературы, фактичности и несения службы в хорошего тона почтенных журналах; Булгаков с Бердяевым не принимали того и не шли на другое; мечтали о собственном органе; с Университетом формально не связаны были нисколько; смелели своею оппозицею — „религиозною“, заостряемою Бердяевым в публицистическое острие, и укрепляемою Булгаковым тяжелой артиллерией экономических фактов; они были „парой“, „Булдяевым“. И далее — начиналося расхождение между ними…»

«…Булгаков, хотя был „профессором“ он; в нем таились тогда уж потенции к „батюшке“, к „опыту“, к келье, ко старчеству и к Зосимовой Пустыни… меж тем; я Бердяева вовсе не мог бы представить себе посещающим „что-либо“ или „кого-либо“…»

«Было в Булгакове тихое, обнимающее молчанием сосредоточенного восприятия, почти женственного по силе отдачи возникающей вести; и оттого разговор с ним бывал со-вещаньем, со-вестием, со-вестю, „совесть“ будил он. В Бердяеве не было часто желания по-со-вещаться, со-ветствовать; вместо „со“ был „по“: повествовал о себе; или он из-вещал; там, у Булгакова „со“ — весть вставала; вставал же Бердяев с огромной повестью; кроме того, был Булгаков — совестным; Бердяев — известным. На мягкую восприимчивость надевал С.Н. частью панцырь воителя: сковывался годами меч воина — догматическое богословие, столь смущавшее многих; но „латы“ он дома снимал; Николай Александрович в „латах“ сидел у себя за столом; в них пил чай. Превосходно владел он рапирой и шпагой; и ими прокалывал точки он зрения; С.Н. владел превосходно мечом, прибегая к нему очень редко. А сверху, на панцырь, Сергей Николаевич набрасывал в иных случаях очень ученую мантию экономиста, конкретнее всех прикоснувшегося к истокам формальной науки: к статистике, к цифрам, такою профессорскою миною он повернулся ко мне в наших первых беседах у Мережковских…»

Но хватит воспоминаний Андрея Белого, его тексты — как дебри, и пора нам выбираться из них. Обратимся непосредственно к истокам. Сергей Булгаков — философ, богослов, экономист, публицист, литератор — родился в семье священника. Учился в духовном училище и в Орловской духовной семинарии, но, проникшись материалистическими идеями, оставил семинарию и окончил елецкую гимназию. В 1894–1904 годах учился на юридическом факультете Московского университета. Был оставлен на кафедре для получения профессорского звания, однако написанный им диссертационный труд «О рынках при капиталистическом производстве» по цензурным соображениям не мог быть принят к защите.

В дальнейшем Сергей Булгаков — журналист и ведущий «легальный марксист». Его работа (первая книга!) «О рынках при капиталистическом производстве» (1897) вызвала одобрительный отклик Ленина. Но когда Булгаков стал ревизовать Маркса и настаивать на жизнеспособности мелкого крестьянского хозяйства, со стороны вождя пролетариата последовала негодующая реакция. Надо сказать, что Булгаков не долго ходил в «легальных марксистах», он быстро отвернулся от радикальных марксовых теорий и целиком перешел на религиозные рельсы. Как иронизировал Лев Шестов, Булгаков «стал выговаривать слово Христос тем же тоном, которым прежде произносил слово Маркс».

Однако Сергея Булгакова критиковали не только за отход от марксизма. Мережковский и Розанов упрекали Булгакова за то, что у него нет «внутреннего трагизма», что «горя у него не было». Ругали Булгакова и за «обыкновенность». «Булгаков, пока говорит, пресутуло качается, заколыхавшись, мешкотно поглаживая бородку, черно обрамляющую пышащие румянцем здоровые щеки; и тоном, и взором брюзжит недовольно; и вдруг так ласкательно, так сиянски добро улыбнется; переконфуженно замолкает; и гладит, качаясь, бородку…» Это все тот же Андрей Белый.

А вот давняя знакомая Булгакова Евгения Герцык: «Узкоплечий, несвободный в движениях, весь какой-то плебейского склада — прекрасны были лишь у него только глаза».

Михаил Нестеров в 1917 году нарисовал картину «Философы», на которой изобразил двух друзей — Сергея Булгакова и Павла Флоренского. На картине Булгаков, несмотря на возраст, какой-то юный, какой-то вечный студент. Вот эти ярлыки — «студент», «интеллигент», «плебей» — довольно долго за ним тянулись.

А тем временем Булгаков все дальше уходит от марксизма и двигается в сторону идеализма. Он пишет работы о Достоевском, Владимире Соловьеве, Шестове, Чехове, участвует в выпуске сборников «Вопросы религии». С 1906 года он — профессор Московского университета, преподает в Московском коммерческом институте. В 1907 году его избирают во Вторую государственную думу от Орловской губернии как беспартийного «христианского социалиста». В Думе Булгаков активно работает в бюджетной, аграрной и других комиссиях и, видя всю политическую кухню, глубоко в ней разочаровывается.

Летом 1907 года начинается возвращение Сергея Булгакова в лоно «исторической» православной церкви и одновременно его отход от общественного радикализма. Знаменательна статья Булгакова в сборнике «Вехи» (1909) — «Героизм и подвижничество».

«…Героизм — вот то слово, которое выражает основную сущность интеллигентского мировоззрения и идеала… — писал в „Вехах“ Сергей Булгаков. — Интеллигент, особенно временами, впадал в состояние героического экстаза, с явно истерическим оттенком. Россия должна быть спасена, и спасителем ее может и должна явиться интеллигенция вообще и даже имя-рек в частности… Героический интеллигент не довольствуется ролью скромного работника, его мечта — быть спасителем человечества или, по крайней мере, русского народа… Он делает исторический прыжок в своем воображении и, мало интересуясь перепрыгнутым путем, вперяет свой взор лишь в светлую точку на самом краю исторического горизонта. Такой максимализм имеет признаки идейной одержимости, самогипноза, он сковывает мысль и вырабатывает фанатизм, глухой к голосу жизни…

Оборотной стороной интеллигентного максимализма является историческая нетерпеливость, недостаток исторической трезвости, стремление вызвать социальное чудо…»

Как все узнаваемо, и спустя почти 100 лет. Дайте нам чудо, и поскорее!..

И Булгаков, ставя диагноз болезни, прописывал рецепт: «Уродливый интеллигентский максимализм с его практической непригодностью есть следствие религиозного извращения, но он может быть побежден религиозным оздоровлением…»

Большевики поступили ровным счетом наоборот, объявив «пятилетку безбожия», рьяно срывая купола с церквей и изгоняя со света священнослужителей.