Чтение онлайн

Мы с Сашей учились на одном и том же курсе, но на разных специальностях: я на астрономогеодезии, а он на инженерной геодезии. Несмотря на это, на протяжении всех лет учёбы нас связывали скорее просто приятельские, чем настоящие дружественные отношения. Нет, мы с ним не съели пуд соли, у нас не было каких-либо устойчивых личных связей, да и водку, которую при встрече в Горках он поставил на стол, не помню, чтобы пили вместе в студенческую бытность. Тем не менее, между нами всегда присутствовали вполне зримые чувства взаимного уважения и симпатии друг к другу, общие интересы и даже необъяснимые ощущения обоюдного понимания и доверия. Как ни странно, всё это в гораздо большей степени проявилось после этой нашей вышеописанной встречи в Белоруссии.

Однако обо всём по порядку. Так сложилось, что Саша Ярмоленко после защиты диплома, который у него был красного цвета (документ об окончании высшего учебного заведения с отличием), получил распределение на работу в Белорусскую сельскохозяйственную академии в должности ассистента кафедры геодезии. Заведующим этой кафедрой был в то время доктор технических наук, профессор Алексей Андреевич Соломонов, который чуть позже станет руководителем кандидатской диссертации Саши. Другими словами, уже в 1973 году, сразу после окончания института, он, параллельно с преподаванием, стал аспирантом, занимаясь научными исследованиями. Я же вступил на научно-преподавательскую стезю на шесть лет позже своего однокашника, проработав до этого инженером на производстве. Заведующий кафедрой, на которой я начал преподавать во Львове в 1978 году, поручил мне встретить на вокзале профессора из Белоруссии, который должен был прочитать цикл обзорных лекций для студентов института, в котором я работал. Фишка состояла в том, что им оказался тот же самый профессор Соломонов. А ещё карта легла так, что Алексей Андреевич пригласил меня в свою аспирантуру, которую я позже успешно закончил. С тех пор мы с Сашей оказались диссертантами одного и того же руководителя с той лишь разницей, что он уже заканчивал свою работу на соискание учёной степени, а я только начинал. При этом наш профессор уже работал в Белорусском технологическом институте в Минске, где собственно и проходила моё аспирантское творчество. Разница в его начале, равно, как и момент защиты диссертации, составлял у меня с Сашей пять лет. Однако именно с момента моего поступления в аспирантуру наше взаимодействие с Сашей было более более мощным, более насыщенным, более, можно сказать, монолитным, чем в годы совместной учёбы в институте. Если там мы, в основном, сотрудничали в рамках СНО (студенческое научное общество), то в Белоруссии мы тесно взаимодействовали в области науки, которую уже можно было назвать настоящей. Темы наших диссертационных работ относились к одной и той же сфере – математической обработке инженерных геодезических сетей, и поэтому нам было, что обсуждать, что обмозговывать, в чём разбираться и о чём дискутировать. При этом, во всём отмеченным «первой скрипкой» был Саша. Именно он являлся запевалой в нашем дуэте не только потому, что уже накопил достаточный опыт в работе с научной литературой, в написании статей и выступлениях на научных семинарах и конференциях. Просто у него был совсем нестандартный и, наверное, уникальный склад аналитического ума, который зачастую позволял ему наталкивать меня на оригинальные решения в моих научных исследованиях.

Что говорить, с одной стороны, Саша Ярмоленко был простым бесхитростным и искренним, верующим в добрые идеалы, человеком. В то же время где-то внутри него не теплились, а просто горели творческие инициативы, которых наверное хватило бы на целую научную лабораторию. Биография Саши Ярмоленко сродни жизнеописанию Михаила Ломоносова. Оба были крестьянского происхождения с той лишь разницей, что Михаил Васильевич родился в деревне Мишанинское Архангелогородской губернии в 1711 году и в 1745 был назначен профессором химии, а Александр Степанович – в небольшом селе Залетичевка Летичевского района Хмельницкой области в 1952 году, а звания профессора удостоился в 1998 году. Такая вот любопытная аналогия. Да и в самом деле, Саша родился в глухой тупиковой украинской деревеньке, скорее определяемой как хутор, в котором были частые перебои с электричеством, и школьникам приходилось делать уроки при тусклых отблесках керосиновой лампы. Именно там заканчивался просёлок, соединяющий её с другими деревнями и районным центром. Зная это, в голове просто не помещалось, как при таких условиях простой сельский парубок превратился в студента, ленинского стипендиата, фотография которого висела среди десяти лучших их тридцати тысяч студентов политехнического института. Просто диву даёшься, как родители Саши, простые оратаи, сумели воспитать в нём стремление к знаниям и любовь не только к физическому, а и к творческому труду. Именно они воспитали в нём незаурядную личность, которая всегда вдохновенно вносила «разумное, доброе и вечное» своим студентам и самозабвенно и бескорыстно оказывала помощь тем, кто в ней нуждался.

В 1981 году на Учёном Совете Ленинградского горного института имени Плеханова Саша Ярмоленко успешно защитил диссертацию на соискание учёной степени кандидата технических наук. В этом же году он становится старшим преподавателем кафедры геодезии БСХА (Белорусская сельскохозяйственная геодезия), а в 1987 году избирается доцентом. Через семь лет Саше присуждается учёная степень доктора технических наук. С этого момента он становится заведующим кафедры геодезии и фотограмметрии БСХА. Через четыре года Саша уже в звании профессора возглавил кафедру управления земельными ресурсами в Новгородском государственном университете имени Ярослава Мудрого.

Кандидат, доктор наук, доцент, профессор – все эти учёные степени и звания для Саши Ярмоленко были не столько целью достижения почётных и высокопочитаемых регалий и не столько неукротимым стремлением к получению презентабельных должностных окладов, сколько легитимным средством научного самоутверждения и узаконенным правом передавать свои фундаментальные знания грядущим поколениям студентов. В этом, собственно, и был весь смысл жизни талантливого учёного, мудрого наставника будущих бакалавров, магистров и докторов и моего близкого товарища и коллеги.

Так случилось, что на шестьдесят девятом году жизни Саша Ярмоленко скоропостижно скончался и внезапно покинул Землю, устройству которой посвящены сотни его научных статей и монографий.

Да будет пухом ему земля!

Глава 7. Владимир Скрыль

1947 года рождения, русский (по отцу) и татарин (по матери), кандидат технических наук, доцент

В один их дней семестровых студенческих будней в аудиторию, где профессор Буткевич читал нам лекции по космической геодезии, вместо него стремительным метеором ворвался чернявый молодой человек. Взъерошенные длинные волосы и неестественный пурпур на лице говорили об его чрезмерном волнении. Всё стало объяснимо, когда он срывающимся голосом объяснил, что заменяет заболевшего профессора и прочтёт нам лекцию, тему которой «Дифференциальные уравнения возмущённого движения спутника в оскулирующих элементах геоцентрической орбиты» я помню и сегодня. В памяти зафиксировалась не столько сложная и запутанная теория орбитального движения искусственных спутников Земли, не столько невероятное обилие хитроумных формул, сколько бледное встревоженное и обеспокоенное лицо ассистента кафедры астрономии и космической геодезии Владимира Анатольевича Скрыля. Он окончил факультет, на котором я учился, на два года раньше меня, и был допущен к проведению практических занятий по курсу геодезической астрономии. Как выяснилось позже, лекций Володя никогда не читал. Просто совсем неожиданно, всего за один день до урочного часа, профессор поручил заменить его. Следует отметить, что будущий доцент старался, наверное, на самом крутом пике своих, в общем-то, ограниченных тогда, возможностей. Полагаю, что самым счастливым моментом его лекторского дебюта был долгожданный звонок, возвестивший об окончании занятия. Собственно, именно этот звук нахально прервал моё первое знакомство с Володей.

Оно продолжилось на кафедре математической обработке геодезических измерений. Под руководством её заведующего, профессора Мещерякова, Володя начал писать свою диссертацию, а я приступил к работе над дипломным проектом. Нельзя сказать, что мы крепко подружились, но каким-то образом сблизились в соответствии, как мне кажется, с законом единства и борьбы противоположностей. Единством, вероятно, явилась кафедра, к которой мы были привязаны своими научными работами и её руководитель, профессор, бескорыстный, чуткий и отзывчивый человек с огромным творческим и академическим потенциалом. Разительной и кардинальной противоположностью являлось полное несовпадение наших характеров. В отличие от меня, Володя обладал страстным и вспыльчивым темпераментом, необузданным, в некотором роде, бесшабашным нравом. Иногда он совершал чудодейственные выкрутасы, несовместимые пониманию с точки зрения формальной логики.

В качестве ненавязчивого примера приведу его отношения с уважаемыми профессорами из Москвы. Ещё будучи аспирантом, непонятно какими неисповедимыми путями, он завёл с ними доверительные связи. Здесь следует объяснить, что в то время во Львове в политехническом институте функционировал специализированный совет по приёму и защите диссертаций на соискание учёных степеней кандидатов и докторов технических наук по геодезическим дисциплинам. Непростая процедура его проведения включала также оппонирование рассматриваемых диссертаций. Их соискатели старались в качестве оппонентов заполучить наиболее авторитетных учёных в своей области. Понятно, что наиболее серьёзные, весомые и компетентные из них работали в столице. Как правило, московские профессора особо не возражали участвовать в непредвзятой экспертизе, представленных на их суд диссертационных работ. Во-первых, этот процесс вписывался в перечень их должностных обязанностей, а диссертационных учёных советов по геодезической специальности в стране было всего три: в Москве, в Новосибирске и во Львове. Во-вторых, столичная элита востоку предпочитала запад. Это в том смысле, что Львов, будучи в прошлом австро-венгерско-польским, по праву носил статус западноевропейского города, в котором было, что посмотреть и где развлечься в вечернее время. Во-вторых, во Львове умели принимать столичных гостей. Устраивали чарующие экскурсии по средневековому городу, исторический центр которого напоминал огромный архитектурный музей. Гостей возили в заповедные уголки лесистых Карпат, устраивали на несколько дней в, практически недоступные тогда широкой публике, санатории Трускавца и Моршина. В общем, четверть часа выступления оборачивалось для московского профессора совсем неплохим релаксом, включая, разумеется, ещё и присутствие на банкете в достойном ресторане в честь новорождённого кандидата или доктора наук. Всё вышеописанное является затянувшейся преамбулой к чудесам, которые вытворял Володя Скрыль. Вот одно из них. Оно тесно соприкасается с расхожим, но не очень приличным выражением: «мужчина слабый на передок». Речь идёт о представителях совсем неслабого пола, у которых в наличие имеется постоянная сексуальная озабоченность. Это явление не обошло стороной некоторых представителей академического мира. Схема была экстремально проста. Избранница Володи, симпатично-привлекательная женщина, приглашалась на банкет в честь диссертанта, который заканчивался для неё запланированной ночёвкой в гостиничном номере, который был снят для приезжего профессора. Вряд ли стоит забывать, что всё обозначенное происходило в эпоху развитого социализма, когда не было никакой проституции, не было массажных кабинетов и девушек по вызову. До сего дня для меня остаётся неразглашённой и постыдной тайной, откуда Владимиру удавалось приводить этих молодых женщин. На мой вопрос об этом, он как-то несуразно улыбался и говорил, что это его бывшие одноклассницы. Я даже в кошмарном сне не мог себе представить, как можно подойти к хорошо знакомой женщине и сказать:

– Знаешь, дорогая, у меня к тебе деликатная просьба «перепихнуться» сегодня с профессором. Очень прошу, я твой должник.

Несуразно, абсурдно и даже безобразно, тем не менее я сам видел женщин, которых Володя приводил на банкеты моих друзей и которые покидали его вместе с именитыми московскими гостями.

Конечно, мы с ним были совершенно разными, диаметрально противоположными по характеру и взглядам людьми. Но, несмотря на это, внутри нас находились точки ментального соприкосновения. Одной из таких скрепок были конструктивные обсуждение житейских, далёких от науки, реально приземлённых коллизий. Особым коньком у Володи было полное неприятие генеральным линиям, начертанным коммунистической партией. Трудно даже предположить, чем ему так досадила серпасто-молоткастая власть, которая предоставила ему возможность получить высшее образование, защитить кандидатскую диссертацию и занять, более чем пристойную, хорошо оплачиваемую, должность, доцента. Даже на банкете в честь успешной защиты, на котором соискатели, как правило, благодарят ректорат, деканат, учёный совет и даже партийный комитет за возможность приблизиться к профессорско-преподавательскому составу института, состоявшийся кандидат технических наук ограничился только поклоном своему научному руководителю. В этом аспекте, как до, так и после моего получения диплома кандидата наук, зная мою этическую принадлежность к иудейскому народу, он постоянно не то, чтобы твердил, а просто вдалбливал:

– Семён, бросай ты к чёртовой матери свою страну Советов, бросай этот нерушимый Советский Союз и сматывайся на свою историческую родину. Будь у меня в пятой графе паспорта такая национальность, как у тебя, я бы давно был бы на Святой земле в Иерусалиме, на Брайтон Бич в Нью Йорке или в австралийском Сиднее. Даже, наверное, в каком-нибудь Мозамбике лучше, чем в нашем СССР.

Здесь следует отметить, что никто и никогда, кроме Володи, не завидовал записи в «пятом пункте» моей «краснокожей паспортины». Несмотря на проблематику моего иудейского происхождения, я никогда не чувствовал себя преследуемым или отверженным изгоем в стране победившего социализма, в которой мне суждено было родиться. Тем не менее, по целому ряду причин, тематика которых выходит за пределы данной книги, в 1990 году я, вместе с миллионом представителей еврейского этноса СССР, очутился в Израиле. Володя Скрыль никоим образом не относился к семитскому социуму, однако неисповедимыми путями в 1998 году, аккурат в день моего 50-летнего юбилея, появился на Святой Земле. Вскоре выяснилась, что колея, которая привела его в Израиль, оказалась очень даже постижимой. И это при том, что я встречал Володю в Тель Авиве в международном аэропорту имени Бен Гуриона не как туриста, не как человека, прилетевшего по гостевой визе, а как нового репатрианта, который в считанные дни станет доподлинным гражданином Израиля, который может участвовать в выборах парламент и даже самому быть избранным в него. На самом деле «ларчик открывался просто»: вторая жена Владимира, с которой он прибыл на Святую землю, была еврейкой. По непроверенным подозрениям не исключалась версия, что отмеченное обстоятельство являлось одной из причин выбора своей суженой.

По правде говоря, приезд Володи в Израиль был не такой уж ошеломляющей сенсацией. Ещё за год до своего появления, он написал мне письмо, в котором сообщил, что в Израиле существует, полностью финансируемая государством, программа «Наале», в соответствии с которой школьники, имеющие право на репатриацию (в том числе из стран СНГ), могут завершить своё среднее образование в Израиле. К тому времени уже было известно, что более 10 000 подростков, приехавших в Израиль без родителей, успешно завершили среднее образование. К ним, собственно говоря, и присоединилась Володина дочка Тамара, которая приехала в еврейское государство без мамы и папы. До Володиного приезда я с женой периодически навещали её в интернате, приглашали на ночёвки к нам домой, в общем, находились в постоянном контакте. Во время наших визитов в эту «еврейскую семинарию» (совсем не случайно употребил это словосочетание), я обратил внимание, что в ней большинство преподавателей облачены в одежду, характерную для приверженцев ортодоксального иудаизма. Стало понятно, что в обучении школьников превалируют дисциплины, связанные с религиозным образованием. Я посчитал своим долгом предупредить Володю, что совсем не исключена возможность, что его дочку могут обратить в лоно богопочитания, т.е. признания своей полной зависимости от Творца. Другими словами, я обозначил, что не исключена ситуация отхода его дочери от светского образа жизни. Дальнейшие события показали, что я был намного ближе к истине, чем невзначай предположил. Разумеется, я написал Володе, что его дочке грозит процедура, которая на иврите называется словом «тшува», трактуемая в вольном переводе как возврат или поворот к Творцу. Другими словами это означало приближение еврея, не соблюдавшего 613 заповедей Торы, к религиозному образу жизни. В ответ я получил от своего приятеля письменное словоизвержение, которое компактно укладывалось в цитату из незабвенного фильма «Кавказская пленница». Володя назвал свою дочку «комсомолкой, спортсменкой и просто красавицей», что, действительно, имело место быть. Однако, когда через год он с женой репатриировался в Израиль, то не узнали свою дочку, которая была одета в соответствии с религиозным дресс-кодом. Её неяркая одежда с длинными рукавами, несмотря на июльский зной, полностью закрывала всё тело, включая ключицы, плечи и спину. Длинная юбка была на 15 сантиметров ниже колена. В общем жизнерадостная спортсменка из Львова перманентно превратилась в грустную, соблюдающую десять заповедей иудаизма, ортодоксальную девушку из Иерусалима.