Чтение онлайн

Все постояльцы этой гостиницы за исключением (по крайней мере, в принципе) меня являлись сексуальными туристами. Поминутно сталкиваясь с ними то в лифте, то в холле, я заставал их в компании маленьких улыбчивых шлюшек, подцепить их можно по большей части на Нана-Плейс, это тупичок, находящийся в двух шагах от гостиницы, там почитай что одни сплошные бордели, но еще торгуют съестным и выпивкой. Другие проститутки расхаживают по тротуарам у станции «Сукхумвит» или ошиваются в барах других тупичков, под прямым углом отходящих от этой магистрали. Часто, но не всегда, красоток сопровождают сексуальные туристы, которые — особенно те, что уже в летах, — бесхитростно утопают в блаженстве.

Несколько вечеров подряд я ужинал в кабачке в Восьмом переулке, посещаемом преимущественно немецкими туристами. Я ходил туда не столько потому, что там вкусно кормили — кухня у них была так себе, — сколько по привычке. Главная прелесть путешествия, честно говоря, в том и состоит, чтобы, точно так же, как дома, ревностно и методично заводить новые привычки — по крайней мере, для меня это так. Оригинальной особенностью всех этих немецких туристов являлось то, что они были не клиентами проституток, а мужьями тайских чаровниц, с которыми когда-то повстречались случайно или как-либо иначе. С одним из них я общался довольно долго, но не потому, что добивался этого: просто он и его тайская половина решительно расположились за моим столиком, «потому что к нему привыкли»: с этой точки зрения они, стало быть, оказались людьми моего склада. Он жил близ Донауэшингена и рассказывал, что со своей будущей женой повстречался семь лет назад на rabbit show (кроличьем шоу). Сначала по вполне понятной ассоциации между rabbit (кроликом) и bunny (зайкой) и всем отсюда вытекающим я подумал, что такое название вполне подходит для чего-то вроде ярмарки, где немцы выбирают для себя экзотических жен (в свое время мне довелось проводить расследование по делу одного немецкого спортивного клуба, члены которого, платя взносы, приобретали взамен каталоги тайских проституток). Но ничего подобного: речь шла просто-напросто о выставке кроликов — животных, к которым он сам и его будущая супруга питали общую невинную страсть, продолжая разделять ее и тогда, когда уже поселились в Германии. «Это пристрастие в том числе и кулинарное, — прибавил он, — но не только!» Заключенный при таких умилительных обстоятельствах, их союз выглядел уравновешенным и мирным. Каждый год они приезжали в Таиланд, чтобы провести здесь несколько месяцев. Построили себе дом в селении, расположенном близ границы с Лаосом. Им нравилось, что в шесть часов утра их будил звук гонга, долетавший из находившегося совсем рядом монастыря, где помимо монахов жили несколько десятков обезьян. На мои расспросы о бродячих собаках немец сказал только, что в окрестностях селения имеется многочисленная популяция, он и сам их охотно подкармливает объедками со своего стола. Его огорчало, что лаосцы приходят туда, ловят их и употребляют в пищу. Ведь жители Лаоса едят собачатину, как, впрочем, и тайцы. Кажется, именно в тот момент, когда беседа коснулась этого пункта, вмешалась его жена, заметив, что я уже многое узнал об их жизни, а о своей ничего не рассказываю. Но этот тип предпочитал всласть без помех распространяться о себе самом, о супруге и об их лишенном предыстории, но благополучном браке. Ему всегда везет, настойчиво внушал он мне. Однажды он даже выиграл в лотерею поездку в Париж сроком на неделю!

На обратном пути я часто останавливался возле развалин недостроенного здания: судя по пандусу для автомобилей, оно было задумано как гараж, притом пятиуровневый. Каждый из этих уровней представлял собой голую бетонную площадку, разделенную столбиками; из них по назначению используются только первые два уровня (в зависимости от времени суток). Этот недостроенный гараж находился между переулками Шестым и Восьмым, он был окружен полосой земли, местами поросшей кустарником и травой, но по большей части служившей уличным торговцам для размещения их тележек и прочего инвентаря. Многие из этих торговцев, как я заметил позже, были глухонемыми. Самым удобным пунктом дневного и ночного наблюдения за жизнью недостроенного паркинга, местом, обеспечивающим наилучший обзор, являлся первый из двух уровней станции метро «Нана». Озирая вид, что открывался с этого балкона, я вдруг заметил на площадке второго этажа что-то вроде обжитого уголка, лишенного перегородок, — то ли спаленку, то ли подобие конторы. Там имелся лежак, оборудованный из старых картонных коробов, эргономическое кресло из вторсырья и стол, на котором обычно можно было видеть остатки трапезы. Когда темнело, все это озарял белый свет единственной неоновой лампы, отсюда явствовало, что обитатель этого угла — скорее сторож, чем скваттер. В ночную пору там ровным счетом ничего не происходило, зато днем вокруг начиналось интенсивное движение — сновали туда и сюда передвижные кухни, подкатывали и уезжали всевозможные транспортные средства. Кстати, и собак, хотя они и по ночам постоянно были здесь, увидеть удавалось исключительно при свете дня, их было не меньше десятка — тех, что избрали паркинг и ближние подступы к нему местом своего обитания. Чаще всего они болтались на первом или втором этаже, добирались туда по предназначенному для автомобилей пологому въезду. Хотя этот въезд мог с тем же успехом обслуживать четыре верхних уровня, туда, повидимому, никто не проникал. Однажды я увидел, как женщина в зеленовато-голубой блузе, которую раньше я видел торговавшей на улице, расставляла на полу гаража миски, наполненные чем-то вроде похлебки, и заключил, что она пытается отравить собак: первые из них, подойдя и понюхав миски, отошли, не притронувшись к пище, потом некоторые все-таки отважились поесть и почти сразу погрузились в глубокий сон. Но я поторопился с выводами: вечером все собаки снова оживились, и это были те же самые собаки. Я в особенности приметил одного пса, он норовил занять место вожака стаи, поскольку был значительно больше прочих и с виду страшнее. У него была массивная, несколько непропорциональная голова питбуля и странный розовато-белый окрас, только вдоль хребта тянулась полоска коричневой шерсти. При виде этого пса на память приходило то, что Мелвилл в «Моби Дике» говорит о связи белых животных с нечистой силой и в особенности о «принесение в жертву священной Белой Собаки… у благородных ирокезов», жертвоприношении, которое, как подчеркивает автор, намного священнее христианских праздников.

Когда я устал от этих наблюдений (да и сценок мелкого копошения жизни, театром которых служил паркинг, накопилось довольно) и уже подумывал, что из них можно бы мало-помалу слепить сценарий фильма, пожалуй, грязноватого, но и красивого, способного заслужить премию на фестивале, — случилось мне забрести на Нана-Плейс. Там меня, каквсех, попытались завлечь. У входа в тупичок поджидала живописная парочка: заглянувших туда встречали карлик, одетый то ли кучером, то ли фокусником, и девушка в школьной форме японского образца — юбочка в клетку, белые носочки и прическа типа конский хвостик. Поскольку это был мой первый визит, я попробовал заглянуть сперва в «Голливуд», потом в «Парадиз» и, наконец, в «Спэнкиз», заведение, то ли в этот день, то ли вообще не оправдывающее надежд, возбуждаемых его вывеской. Его персонал состоял из девиц, наряженных школьницами, как и та, что приветствовала визитеров у входа в переулочек. Почти все они по неведомой мне причине были немного жирноваты. Обнаружив, что, кроме меня, других клиентов здесь нет и никакие спектакли на сих подмостках не разыгрываются, я присел в смущении на скамью, где ко мне тотчас прильнула, сжавшись в комочек, одна из девчонок. Ситуация принимала критический оборот, тем паче что девочка явно была несовершеннолетней. С другой стороны, она, к счастью, не внушала мне ни малейшего влечения. Всего желательнее было бы сбежать, но я почувствовал, что попал в положение, которое обязывает сделать для хозяйки хоть что-нибудь, как минимум угостить стаканчиком. Я заказал для девочки фруктовую воду, а себе пива и постарался продемонстрировать холодность и сдержанность, соблюдая точную меру, чтобы одновременно и себя не уронить, и ее не обидеть. «Why do you look so sad?» («Почему вы такой грустный?») — спросила крошка, ерзая и проявляя со своей стороны признаки пылкой страсти, наверняка притворной. Так что мне волей-неволей приходилось позволять ей прижиматься более или менее крепко и похлопывать ее по плечу, стараясь, чтобы этот жест выглядел как можно невиннее; при этом я глаз не сводил с экрана огромного телевизора, где шла трансляция футбольного матча между «Арсеналом» и «Манчестер Юнайтед» — матча, который со временем покажется карой, ниспосланной не иначе как за мои грехи: мне предстоит смотреть его без конца, снова и снова, он будет настигать меня во всех уголках планеты, в самых разных общественных местах, в компании людей, большинству которых это зрелище в противоположность мне доставляло живейшее, вечно новое удовольствие.

«Why do you look so sad?» Да уж, мне было не до смеха, и в то же время меня раздирали противоречивые чувства: понятное смущение оттого, что я здесь оказался (хоть и могу оправдываться тем, что забрел случайно, а задержался из вежливости), и коварное веселье при мысли, что в любой момент тот же случай может привести сюда мстителя-репортера, убежденного в своем праве и, возможно, спонсируемого Обществом поборников добронравия. Выскочив, как чертик из коробки, он может щелкнуть меня в упор, запечатлев в такой ситуации, что его снимки, размноженные в миллионах экземпляров, разлетятся по всему свету, изобличив меня перед публикой как образец законченного монстра, сексуального туриста-педофила, чья персона должна внушать единодушное омерзение.

Хуан Чавес Эрнандес день-деньской ждет, сидя на оградке, окружающей один из тех трех или четырех жалких газонов, что украшают площадь Гарсиа Браво и отчасти затенены деревьями. На каждом из этих газонов дремлет как минимум один пьяный, пока другой, подобно Хуану Чавесу, присев на каменную стенку, потягивает свое пойло из горлышка, между тем как в траве, выглядящей не слишком аппетитно — затоптанной, тусклой, — копошатся разного рода птицы и млекопитающие, занятые поиском пропитания: тут и куры, и утки, и местной породы большие воробьи, равно как и голуби, дикие горлинки, кошки и собаки. У ноги Хуана Чавеса, который, само собой, сидит в тени под деревом, замерла горлинка-слеток, чье не до конца отросшее оперение отливает оттенками рыжего и серого; только что выпав из гнезда, она прикорнула на тротуаре и сидит не шелохнувшись, переживая секунды или минуты, отделяющие ее от неминуемого конца.

На всей обширной площади Гарсиа Браво, которая на картах Мехико обычно представлена в виде вытянутого зеленого четырехугольника, на западе обрамленного улицей Хесус-Мария, а на востоке улицей Талавера, хотя на самом деле в этом направлении она тянется до улицы Рольдан, — так вот, на этой площади совершается множество событий одновременно, хотя лишь некоторые из них доходят до сознания Хуана Чавеса. К примеру, ту же горлинку он, по всей вероятности, не заметил. Равным образом ему невдомек, что творится у него за спиной, даже если постоянное присутствие или регулярное возобновление одних и тех же явлений в пределах периметра площади обеспечивает возможность знать о них, даже не утруждая себя наблюдением. Такова, скажем, давка, в нерабочие дни возникающая на углу улиц Хесус-Мария и Венустиано Карранса, — по субботам в середине дня толчея на подступах к перекрестку напоминает что-то вроде сражения в замедленной съемке, это почти хореография: четыре колонны пешеходов стекаются по двум улицам к четырем основным пунктам, проталкиваясь между лотками бродячих торговцев, занимающих почти всю улицу, оспаривая ее у лавочников и носильщиков с тюками. Таково и чередование проповедей и религиозных песнопений, сменяющих друг друга, маленький спектакль, что организует межконфессиональная Иглесия Кристиана в качестве прелюдии к большому собранию, вечером ожидаемому на площади Сокало (Конституции). Межконфессиональная церковь, стремясь привлечь прихожан, раскинула на улице Хесус-Мария палатку, где одни бедняки могут получить бесплатную медицинскую помощь, в то время как другие просят постричь их или побрить, — они взгромождаются на вертящиеся табуретки, завернутые с головы до ног в белую простыню, смахивающую на саван. Неподалеку оттуда под прямым углом к улице Хесус-Мария вдоль стены, принадлежащей, должно быть, недействующему монастырю, — другие палатки, в которых укрываются нищие, это сообщество в своем составе более или менее стабильно; впрочем, зачастую они обходятся пластиковым тентом. Несколько собак, то ли случайно приблудившихся, то ли нет, делят с ними этот клочок территории. Среди них выделяется единственный пес, чьи передвижения ограничены цепью, возможно, не зря, ведь это американский стаффордшир, животное опасное, да и дорогое, его можно и продать, хотя из-за крайней худобы для собачьих боев он пока что не пригоден — на такого заморыша никто не поставит.

В выходные дни, как бы толпа ни была густа, она почти всегда держится в сторонке от скваттеров, они же в свой черед скапливаются только у границ площади. Если пойдешь по улице Талавера в северном направлении, на правой стороне прямо напротив оградки, где восседает Хуан Чавес, увидишь груду мусора, она день ото дня растет, там в любой момент застанешь собак, а порой и старушку, которая ищет что-нибудь съедобное или пригодное в хозяйстве. Точно в 12.45 двускатный желоб, расположенный сбоку от мусорной кучи, под напором сжатого воздуха разражается продолжительным извержением, тогда к нему разом устремляются дети. В тот самый момент, когда происходит эта эякуляция, Хуан Чавес клюет носом — он чуток вздремнул, но самую малость, не настолько, чтобы потерять равновесие, так что он сохраняет свою позицию на каменной оградке рядом с набором приспособлений для чистки ботинок, которые ему куда как редко случается пускать в ход — повода не представляется.

С тех пор как я за ним наблюдаю, вернее, свел с ним знакомство, уже несколько часов или даже дней, если позволить себе произвольно объединить Хуана Чавеса с другими чистильщиками, что некогда занимали либо впредь займут то же место, он подцепил не более двух или трех прохожих, зато обслуживал их так долго, что сама эта продолжительность отчасти могла служить компенсацией. И потом, его клиенты редки, но трудно вообразить, откуда бы он взял их больше, если принять во внимание численность его конкурентов, занятых тем же ремеслом на площади Гарсиа Браво.

«Pecado… pecado…» («Грех, грех!») — доносится со стороны маленькой эстрады межконфессиональной церкви, где проповеди непременно перемежаются музыкальными интермедиями. И еще: «Если ты чувствуешь себя одиноким и брошенным, если не находишь в своей жизни смысла, если ты больше не способен прощать, если тебя накрывают с головой экономические, социальные и семейные проблемы, тебе необходим Христос!»

Первым сегодняшним клиентом чистильщика оказывается мягкий, благочестивый человек, вероятно адепт межконфессиональной церкви, он приглашает меня возвратиться сюда в декабре, чтобы присутствовать на куда более впечатляющих религиозных шествиях. Второй — тип жесткий, с повадками то ли шпика, то ли вора; пока ему чистят ботинки, он раскладывает на газетном листе и сортирует какие-то травы: семена в одну сторону, листья в другую. Пусть клиенты и редки, зато в праздношатающихся бездельниках недостатка нет, так что чистильщик почти не бывает один. К тому же он, по-видимому, царствует в окружении собачьей стаи, численность которой достигает десяти или двенадцати особей. Правда, лично я насчитал всего девять, зато дама в розовом, хорошо знающая чистильщика, утверждает, что их «не меньше двадцати». Хотя сама себе она приписывает — несомненно, в шутку — право собственности «на всех этих собак», однако добавляет: мол, «это чистильщик их кормит». «Котлетами!» — уточняет другая дама, беззубая, татуированная, кажется, она живет в палатке со скваттерами; при знакомстве она сообщает, что родом из Оахаки.

Около двух часов дня чистильщик извлекает из целлофанового пакета несколько кусков жареной курицы и распределяет между двумя псами. Вряд ли он сам часто ест жареную курятину, но эти объедки ему вчера выдала для них «богатая дама», она же помогла расплатиться за вакцинацию, стерилизацию и прочие заботы, необходимые собакам. Когда я обратил его внимание, что среди них все-таки есть несколько щенков, он признал, что качество стерилизации оставляет желать много лучшего. Потом он вспомнил добрым словом одну милосердную особу из Куэретаро, которая забирает старых псов «и хоронит их у себя на частном кладбище». Да и сам признался, что похоронил нескольких в сквере, неподалеку от того места, где мы сидим. А полиция? «Полиция в сговоре с наркодилерами!» — презрительно бросил бродячий торговец париками. Но как она относится к собакам? Она больше вообще сюда не сунется, утверждает тот же продавец париков. Парни из здешнего квартала их прищучили. Прежде полиция отлавливала собак под предлогом вакцинации, а на самом деле затем, чтобы скармливать хищникам в зоопарке Чапультепек. Как ни странно, судя по невнятным, порой противоречивым свидетельствам тех и других выходит, что Хуан Чавес покровительствует не только дюжине собак с площади Гарсиа Браво, среди которых Барбас, Бионик, Ла Сомбра, Каполина, Райас, Флако или Ройо, но и другой, еще более многочисленной банде, тяготеющей к соседнему кварталу Ла-Мерсед. «Вечером, — говорит чистильщик, — все они за мной по пятам идут»; ну, это не более чем фигура речи, ведь постоянного жилища у него, насколько известно, нет.