Чтение онлайн

Поскольку наш гостеприимный хозяин недавно переехал из Гелиополиса в новый квартал Аль-Маади, он смог сообщить мне, что этот последний расположен на границе пустыни и там в ночное время или на рассвете можно понаблюдать за собаками, рыщущими возле супермаркета «Карфур». При этом, как он полагал, в окрестностях более отдаленных, диких и, возможно, труднодоступных, а именно на территории свалки Бени Юсеф (к юго-западу от Каира), на которую свозят отходы из Гизы и других регионов левого берега Нила, собак тоже полно.

Среди французских литераторов XIX столетия, отдавших дань традиции путешествий на Восток, о бродячих собаках писали все, но мало кто уделил им столько внимания, как Флобер. В его записках — вероятно, не мешает упомянуть, что для публикации они не предназначались, — бродячие собаки дают о себе знать на первом же этапе пребывания автора в Египте, в Александрии, хотя поначалу они там представлены, так сказать, на метонимический манер: взгляд Флобера привлекли останки «на три четверти обглоданного верблюда». («Двух белых псов», о которых несколькими строками выше сказано, что они «с лаем выскочили на подъемный мост», я оставляю в стороне — контекст недвусмысленно дает понять, что это были сторожевые собаки.) Итак, хоть автор этого не уточняет, ясно, что обглодать верблюда на три четверти могли только бродячие псы. Или по меньшей мере вероятность, что речь шла именно о них, столь велика, что почти равняется уверенности. К тому же несколько предшественников Флобера уже замечали такого же обгрызенного верблюда: Вольней в своем «Путешествии в Сирию и Египет» видит «под стенами древней Александрии несчастных, которые, сидя на трупе верблюда, оспаривали у собак клочья его тухлого мяса», между тем как Шатобриан в своем «Пути из Парижа в Иерусалим», добравшись до тех же мест, упоминает наряду с «арабом, скачущим на осле среди мусорных куч», «нескольких тощих псов, обгрызающих верблюжьи скелеты на песчаном берегу». Совпадение до такой степени полное, что позволительно спросить себя, не воспоминание ли о ранее прочитанном побудило Шатобриана к именно таким наблюдениям, как зачастую бывает в подобных случаях. Скажем, у Жерара де Нерваля в «Путешествии на Восток» примеры подобных заимствований бросаются в глаза, даром что на рассказы о собаках он весьма щедр. Что до Флобера, надобно тем не менее дождаться субботы 22 декабря 1849 года — тогда-то, через десять дней после того, как автору сравнялось двадцать восемь, и на шестую неделю его пребывания в Египте, он обращает пристальное внимание на собак. Описанная сцена разыгрывается в Каире, у подножия «акведука, подающего воду в цитадель». «Вольные собаки дремали и разгуливали на солнцепеке; в небе кружили хищные птицы. Пес терзал труп осла, так всегда бывает — птицы начинают с глаз, а собаки обычно с брюха или заднего прохода — все они от мягких частей переходят к более жестким».

Если посмотреть на этот текст с позиции изучения бродячих (феральных) собак, он содержит два важных момента — их обозначение как животных «вольных», а не брошенных или беглых, и указание на то, что в своей добыче они предпочитают мягкие части. Последнее замечание, подкрепленное позднейшими флоберовскими наблюдениями (например, в Янине, в Палестине, где он видит пса, который вцепляется в «раздутую лошадиную тушу» со стороны ануса), послужит ему при сочинении «Саламбо»: «Когда спустилась ночь, отвратительные желтые собаки, которые следовали за войсками, тихонько подкрались к варварам. Сначала они стали лизать запекшуюся кровь на еще теплых искалеченных телах, а потом принялись пожирать трупы, начиная с живота».

В воскресенье 6 января дело происходит опять возле акведука, наверняка того же самого, поблизости от бойни, где прячутся в тени «солдатские девки», здесь и разыгрывается примечательный эпизод охоты, в которую ввязываются Гюстав Флобер и Максим Дю Кан.

«Собаки белесой масти, — записывает первый, — волчьего телосложения, с заостренными ушами заполонили эти места; они выкапывают в песке ямы-гнезда, где они спят», — да я и сам наблюдал нечто подобное на острове Кызыл-Су. «Морды у некоторых фиолетовые от запекшейся крови», — эта деталь также будет включена в «Саламбо», вплоть до замеченного цветового оттенка.

Место действия в произведениях Флобера описывается слишком пространно, это мешает дословно воспроизвести его здесь: аркады акведука, мимо которого проходит караван верблюдов (четырнадцать), там и сям разбросанная падаль, зачастую обглоданная собаками или исклеванная пятнистыми удодами, беременные суки… Если прибавить к этому двух главных участников драмы, вооруженных длинными ружьями, а также сопровождающих героев «трех ослиных погонщиков» (и, следовательно, ослов не меньше троицы), о которых речь зайдет позже, но им надо же где-то находиться, солдатских девок, что держатся чуть в стороне, «покуривая под арками и жуя апельсины», надобно признать, что ни один живописец-ориенталист, если бы такая сцена, впрочем достаточно тривиальная, все же показалась ему достойной запечатления, не сумел бы втиснуть столько всякой всячины в границы своего полотна.

«Поохотившись на орлов и коршунов, — продолжает Флобер, — мы стрельнули по собакам. Максим Дю Кан ранил одну в плечо: на том месте, где она была задета пулей, мы видели лужицу крови и дорожку из кровяных капель, ведущую в сторону бойни».

Не похоже, чтобы Флобер, со своей стороны, убил или ранил какого-нибудь пса. По крайней мере, в тот день. В дальнейшем описании своего египетского вояжа он несколько раз упоминает одну особенно опасную разновидность феральных собак, которых он называет «эрментскими», ни разу не поясняя, что это значит, как если бы каждый был обязан знать, что эта оригинальная порода собак возникла в селении Эрмент в долине Верхнего Нила и в чем именно состоит ее своеобразие. Согласно моим изысканиям, речь об эрментских собаках в его рассказе заходит трижды. Впервые он сталкивается с ней в Асуане, 12 апреля: «Злобные эрментские псы рычали, дети плакали». Второй раз — пятнадцать дней спустя в Эснэ: «Эрментский пес, длинношерстный, взъерошенный, лаял со стены». Третье, последнее, упоминание относится к первому дню мая, в Мединет-Абу: «Когда я верхом спускался к Нилу, две жуткие эрментские собаки прыгнули на круп моей лошади».

Из этих трех упоминаний всего примечательнее второе, как тем, что дает весьма сжатые указания на морфологию этого животного, так и потому, что оно появляется в Эснэ, городе куртизанки Кучук-Ханум, и имеет касательство к эротическому эпизоду, который заслуживает того, чтобы стать классическим образчиком этого жанра, и к тому же, по мнению некоторых, мог послужить мелким поводом для недоразумения между Западом и Востоком, ведь шалости, которым Флобер предается с Кучук-Ханум, рождают у первого брезгливость, у второй — высокомерное презрение. Краткая остановка, которую писатель делает в Эрменте по пути из Эснэ в Мединет-Абу, не обогащает нас никакими новыми сообщениями о собаках, названных в честь этого селения, да и о самом селении сказано крайне мало: только и того, что расположено оно «в добрых полулье» от реки и все это пространство «усеяно турецкими могилами».

Полтора столетия спустя, движимый заботой о том, как бы не пропустить ни единой детали, способной обеспечить успех фильма, я отправился в Эрмент, надеясь обнаружить там что-нибудь, проясняющее вопрос. Я не располагал тогда мало-мальски точной картой региона. Поначалу название «Эрмент», наверняка чудовищно офранцуженное, не вызвало никаких ассоциаций у шофера такси, нанятого мной в Луксоре. Мы с ним вместе ломали голову над этой задачей, подстегиваемые общим опасением, как бы не осрамиться, и под конец пришли к соглашению по поводу названия города, звучащего более или менее близко к тому, что некогда записал Флобер. Был ли предметом моих поисков именно он? Шофер объяснил, что с тех пор это название раздвоилось: один населенный пункт, носящий его, находится на берегу Нила, другой чуть подальше, — следовательно, к флоберовскому описанию больше подходил второй, стоящий посреди окультуренной земледельческой зоны, что простирается между рекой и пустыней. Первый являет собой внушительные индустриальные руины и портовое оборудование, громоздящееся у берега в полной заброшенности. Дорога, проходящая над Нилом, расположена на несколько метров выше причала, заваленного строительным и прочим мусором. Ни одной собаки поблизости не видно. По вечерам этот выступ заполняется множеством гуляющих, их манит прохлада, идущая от реки. В тот день запыленные кроны деревьев у них над головами кишели тысячами щебечущих воробьев. Никогда прежде мне не доводилось слышать, чтобы воробьи — это были именно воробьи, а не, к примеру, скворцы — производили столько шума. Гам стоял такой, что в конце концов в нем начинала мерещиться какая-то враждебность, что мало согласуется с привычным умильным представлением об этой птичке.

Уже стемнело, когда мы, направившись в глубь страны, добрались до другого Эрмента, если считать, что по крайности один из этих городков, как бы то ни было, являлся Эрментом. В этом последнем вся почва была сплошь возделана, а улочки, узкие и ухабистые, абсолютно непроезжи в силу переизбытка бродящего туда-сюда домашнего скота, вьючного и дойного — дромадеров, ослов, быков и т. д. И попрежнему никаких собак. Я начал уже терять надежду, а шофер, несомненно, с возрастающим беспокойством — или, может быть, с тупой покорностью судьбе — спрашивал себя, до чего я способен дойти в своей блажи. Мы объезжали город с внешней стороны, когда я мельком, в потемках приметил поодаль, в поле, рядом с кучкой работников, месивших глину для изготовления кирпичей, одинокое животное. Оно было крупнее, чем обычно бывают бродячие собаки, и по внешнему виду соответствовало беглым описаниям Флобера — «длинношерстное, взъерошенное», — имея сверх того некоторые дополнительные приметы, о которых он не сообщает, но они гармонируют с прочим: удлиненная морда, глаза, полускрытые ниспадающей со лба шерстью, и довольно пушистый хвост, изогнутый наподобие охотничьего рога. Впоследствии люди, заслуживающие доверия, подтвердили мне, что существует особая порода эрментских собак, бродячих или домашних, имеющая наряду с прочими все те признаки, которые я только что перечислил.

Что до пресловутой сцены охоты, для ее воспроизведения, по-видимому, годилась только свалка Бени Юсеф, если верить тому, как описывал ее господин Осама. Она расположена высоко в горах, на плато, добираться туда нужно по немощеной дороге из Шабраманта по довольно крутому склону, так что от водителя требуется осторожность — нелегко лавировать в сплошной веренице самосвалов, столь же медлительно ползущих вверх по склону, сколь стремительно несущихся вниз, причем в обоих направлениях наполовину вслепую, так как над дорогой клубятся тучи пыли. Проехав примерно две трети пути и миновав расположенный слева гигантский котлован, вырытый в дюнах, откуда, по всей вероятности, добывают материал для строительства, если только эта яма не предназначена для сброса сверх меры неприглядных отходов, подъезжаем к контрольному посту. Шлагбаум обычно поднят, чтобы не задерживать проезд самосвалов, но появление туристского автомобиля все-таки способно привлечь внимание охраны. Допуская, что нас могут подвергнуть досмотру на этом этапе или потом, мы договорились с Махмудом, что он предъявит свою профессиональную карточку, заверенную службой Департамента древностей, а меня, смотря по обстоятельствам, объявит либо туристом, либо заблудившимся египтологом (тут он, похоже, недооценивал враждебность, какую вызывает у властей Египта, как и любого другого государства планеты, одна мысль о том, что какой-то иностранец с неустановленной целью вздумал рыться в общественных отбросах). Ведь даже еще не доехав до контрольного поста, мудрено было бы притворяться, будто не знаешь, куда ведет эта дорога, с обеих сторон обрамленная грудами мусора, на одной из которых мы только что заметили мертвую собаку, одна ее нога была задрана к небу, шерсть с нее еще не слезла, так что она могла бы сойти за дичь, выставленную в витрине мясной лавки.

При выезде наверх движение машин стало более плавным, грузовики в поисках места, где бы опорожнить свой кузов, разъезжались по довольно обширному пространству среди полей, покрытых мусором, слежавшимся довольно толстыми слоями. И чем выше поднимаешься, тем шире обзор — внезапно то здесь, то там видишь заросли каких-нибудь растений, тамариск, колючий кустарник, опунцию, проезжающие поодаль уже не только самосвалы, но и бульдозеры, хижины, где ютятся сортировщики мусора, а еще дальше — нечто вроде малого форта со стенами землистого цвета, над которым развевается египетский флаг; за этим сооружением плато отвесно обрывается вниз, к Каирской равнине, оттуда местами открывается вид на пирамиды Гизы, а также на Сфинкса, это по-настоящему ошеломляющее ощущение — смотреть на них отсюда, с такой высоты, сквозь пелену наполняющей воздух пыли, словно бы из царства нечистот. Впрочем, все эти отбросы, утрамбованные бульдозерами и прокаленные солнцем настолько, что почти не издают запаха, выглядят относительно чистыми.