Чтение онлайн

То и дело над городом на большой или средней высоте пролетают самолеты, слышен их гул. Мы долго пробыли на балконе, и все это время они жужжали прямо у нас над головами, в основном это были беспилотные разведчики, они кружили целым роем… или, может быть, их было не так уж много, а то и один-единственный, но мастерски управляемый на расстоянии, умудрялся создавать это впечатление, будто с вас глаз не спускают, грозя неминуемой расправой.

Поскольку один из сотрапезников, глядя на открывающийся с балкона вид, кстати вспомнил, что по-французски араукарии зовут еще «обезьяньим горем» из-за более или менее острых колючек, которыми топорщится ствол этого дерева, иногда местами, а порой и сплошь, снизу доверху, я решил, что пришел удобный момент, самое время завести речь о собаках. Как правило, каждый из присутствующих находит, что рассказать по этому поводу. Особенно в городе, центр которого годами находится во власти вооруженных группировок различного подчинения и ими же опустошается, потом, чуть только восстановится мир, здешние дома, ставшие бесхозными, долго числятся выморочным имуществом, но все это время здесь находит приют исключительно стойкая популяция бродячих собак, искоренение которой оказалось крайне трудным. В ливанской литературе присутствие этих животных оставило многочисленные следы. Что до новой войны, относительно которой никто тогда понятия не имел, как и когда она закончится, хотя все считали, что это ненадолго, она безостановочно порождала все новые порции баек о бродячих животных, чаще именно о собаках, порукой чему служит статья, появившаяся утром в англоязычном ежедневнике.

Подписанная неким Заяном Джайланом, корреспондентом агентства Франс Пресс и носившая заголовок «US rights group on mission to save Lebanese wildlife» («Миссия группы американских правозащитников — спасение дикой фауны Ливана»), что, впрочем, неверно, так как в дальнейшем тексте речь шла только о животных домашних или принимаемых за таковых, статья живописала рискованную ливанскую эскападу кучки американских друзей животных, обозначаемой аббревиатурой РЕТА (People for the Ethical Treatment of Animals [8] ). Возглавляемая Мишель Рокке, о которой статья сообщает, что она четыре года проработала «undercover» («агентом под прикрытием») службы защиты животных, РЕТА отправилась на юг Ливана, добравшись до границы зоны боев (пройти дальше ей помешали только армейские кордоны) с целью распространения листовок и брошюр, объясняющих населению, как в создавшихся условиях позаботиться о животных. Положение их и впрямь оставляло желать лучшего. Из-под пера Заяна Джайлана на сей предмет вышло следующее описание: «Дороги усеяны скелетами собак, кошек, коз и овец, раздавленных колесами машин беженцев-поселян». А вот как комментирует происходящее Мишель Рокке: «Бомбы падают и на животных, наряду с людскими потерями, есть и их потери; война — абсолютный ад также и для них».

В своих листовках активисты РЕТА призывают жителей, а заодно «военных, полицию и членов неправительственных организаций», «выпускать на свободу терпящих бедствие животных, если они привязаны, давать им пить, при возможности брать их с собой» и в качестве крайней меры, «пристреливать в упор» («point-blank range») — пулей в голову.

Кучка американцев задалась целью собрать большое число кошек и собак (а почему бы не коз и овец?), чтобы надежно пристроить их в семьи. Явились они сюда не с пустыми руками: привезли с собой запас кормов для домашних питомцев.

«Есть места, куда нам не удалось проникнуть, — поясняет Мишель Рокке, — но ливанская армия взяла у нас корм, она берется раздать его собакам». (Тут злонамеренный ум мог бы ввернуть замечание, что это, пожалуй, единственная задача, которую еще способна решить ливанская армия, хотя существует вероятность, что и эту миссию она так никогда и не исполнила — в самой проблемной зоне.) К главным действующим лицам конфликта, то есть боевикам Хезболлы и израильским военным, РЕТА, по всей видимости, доступа не получила. Но что касается первых, журналист Франс Пресс приводит анекдот, проливающий на них — по крайней мере, на одного из них — неожиданный свет. Заян Джайлан пишет, что в Бинт-Джбейль, селении, опустошенном сокрушительным израильским наступлением, боец Хезболлы рассказывал, как в разгар боя он обрел душевное утешение в близости четвероногого друга. «Я увидел пса, — повествует безымянный боевик Хезболлы, — его язык свисал до земли от голода и жажды. Я отдал ему свою последнюю банку тунца. Раз я пожалел эту собаку, может, и меня Бог пожалеет».

Пересказанная подобным образом, эта история отдает кощунством. К тому же в соседнем селении, в Срифе, журналист видел корову, в поисках пропитания забравшуюся на брошенную кухню, лошадей, бесцельно бродивших по главной улице, и даже осла, который душераздирающе ревел, потому что его нога застряла в мотке проволоки, причем судьба их всех нимало не трогала местного начальника, высокопоставленного представителя той же Хезболлы.

Хотя бомбардировки продолжались, правда, в тот день бомбили не сам Тир, а его окраины, архиепископ маронитской городской церкви прилег вздремнуть в своем епископском дворце. По крайней мере, так нам сказали в первый раз, когда мы явились повидаться с ним. При вторичном посещении охранник жестами дал нам понять, что архиепископ в настоящий момент бреется и, как могло показаться, причесывается, судя по тому, что рука охранника, задержавшись возле подбородка, затем воспроизвела на уровне макушки нечто похожее на движения гребня. Не то чтобы архиепископ был особенно озабочен своей внешностью, как мы могли бы заключить, но эти заботы стали необходимы вследствие ежедневных морских купаний: архиепископ, когда не был в отъезде, сохранял привычку к ним. «Плавание проясняет мысли, — говорил он нам, — и помогает выдержать тяготы нынешней ситуации».

Возвратясь из поездки по удаленным от границ селениям, в той зоне боев к югу от реки Литани, где израильтяне только что объявили любую движущуюся машину законной целью обстрела со стороны своей авиации, монсеньор Шухралла Набиль Хадж был ошеломлен тем, что увидел. Как всех, его поразили боевой дух Хезболлы и качество ее вооружения: «Всегда считалось, что израильтяне непобедимы, а теперь… Отныне многие арабы станут говорить: мы знаем, как с ними справиться!»

Следовало ли этому радоваться или, напротив, тревожиться, но главной, неотложной заботой архиепископа в данный момент являлось другое. Как он подчеркнул, в лоне Оттоманской империи исторически сложилось, что шииты и христиане Южного Ливана вместе, бок о бок противостояли тяготам своего положения религиозных меньшинств. И если говорить о христианах, стабильное положение в регионе им, по его убеждению, могло бы обеспечить только окончательное разрешение палестино-израильского конфликта, то есть самый невероятный из всех возможных вариантов его развития. «Господь наш посетил Тир, — добавил он, — апостол Павел провел здесь неделю, в триста пятидесятом году на собор в этот город съехались три сотни епископов… А ныне молодые спрашивают меня, есть ли еще будущее у Тира и даже у всей остальной страны». В заключение архиепископ, чью речь поминутно прерывали звонки его мобильника, вздохнул: «Нужно чудо. Только оно могло бы нас спасти в этой ситуации». Однако фраза прозвучала так, что нельзя было понять, намекал он на положение местных христиан или имел в виду судьбу Ливана в целом.

Когда, прибыв с севера и перебравшись через реку Литани пешком по мосту Касмия, разрушенному бомбардировкой так, что его опоры торчат из неглубокой воды, — приходится ждать среди банановых плантаций, когда за вами придет машина из Тира, и наконец быстро, как только возможно, мчаться по дороге, изрытой воронками, одолевая десять километров, отделяющих мост от города, — когда вы таким образом подъезжаете к Тиру с севера по шоссе над морем, внизу волны разбиваются о берег, а по ту сторону дороги разрушенные дома вперемешку с теми, что остались стоять, являют собой нечто наподобие пирожного «Наполеон». Многоэтажки, ставшие мишенью для «умных бомб», создают впечатление, что город покинут своими обитателями или, может быть, его жизнь ушла в подвалы.

Затем, по-прежнему следуя вдоль северного побережья полуострова, вы проезжаете мимо лагеря палестинцев Аль-Басс, там царит оживление, преимущественно торговое, и не то чтобы нормальное, а прямо-таки лихорадочное, даром что строго ограниченное, запертое в пределах этого анклава; после чего вы попадаете в христианский квартал, расположенный вокруг старого порта. По-видимому, этот квартал потерпел не больше ущерба от войны, чем палестинский лагерь, зато он не на шутку страдает от запрета рыбакам выходить в море и от поспешной эвакуации туристов в первые дни конфликта. От внезапно прерванного курортного сезона там и сям остались следы, к примеру, пригласительная афишка конкурса на звание «Мисс Тир»: «With your beauty and self-confidence, you can be the queen!» («C вашей красотой и уверенностью в себе вы можете стать королевой!»).

И ниже:

2005 — Майя Нехме

2006 —?

Вот бы славно встретить эту Майю Нехме и расспросить, как ей нравятся текущие события, если, конечно, она не покинула город, чтобы укрыться в безопасном месте. Нет сомнения: Майе Нехме суждено сохранить за собой титул еще на год. А в случае полной победы Хезболлы она, вероятно, даже станет последней в династии «Мисс Тир».

Пока же, хотя часть населения унесла ноги, убыль тотчас восполнили беженцы из тыловых районов или других, более небезопасных кварталов, так что жизнь в окрестностях старого порта продолжается в условиях осажденного города, но одновременно и курорта. Это немножко напоминает Дубровник в кольце сербско-черногорских враждебных сил, там в промежутках между артобстрелами можно было видеть у подножия крепостной стены детей, занятых ловлей осьминогов, а отель «Аргентина» продолжал обслуживать журналистов и членов гуманитарных организаций в обстановке исключительно изысканной, и, если не считать кое-каких проблем со снабжением, уровень комфорта был выше того, какой был бы здесь в мирное время. В Тире подобную же клиентуру в том же стиле принимает гостиница «Аль-Фанар», расположенная на северной оконечности полуострова у самого маяка, которому она и обязана своим названием. Об этом отеле мало сказать, что его окна выходят на море, — когда оно неспокойно, волны разбиваются о скалы, из которых вырастает гостиничное здание.

Слева от него, то есть с южной стороны, простирается променад для пеших прогулок, вдоль которого тянется рядок облезлых пальм — эти посадки, даже незавершенные, уже наносят непоправимый ущерб красоте пейзажа. Там удят рыбу или просто слоняются невозмутимые старики, между тем как вокруг копится мусор, кучи отходов, которые больше никто не убирает, привлекают бродячих кошек, почти обязательно рыжих, и собак, хотя последних гораздо меньше. Если пойти в том же направлении дальше, взгляду в конце концов предстанет пустырь, расположенный ниже дороги, над которым возвышается водокачка и где среди зарослей олеандров и бугенвиллеи виднеются колонны, портики и другие античные развалины. Поодаль от берега морские волны разбиваются о какие-то высокие руины, если верить туристическим справочникам, это остатки финикийского порта. Отсюда, с самой высокой точки полуострова, видно все побережье, тянущееся к югу от Тира до самой израильской границы. Вокруг палестинского лагеря Рашидия в воздухе тают султаны дыма, хотя этот лагерь так же, как Аль-Басс, от войны прямого урона не потерпел, то же происходит с поселком Рас аль-Аин. Все это пока еще слишком далеко, чтобы шум морских валов, дробящихся о скалы, хотя бы отчасти мог заглушить залпы. Но если слух у вас наметан, вы все-таки услышите, что залпы стали ближе, их звук меняется, из чего следует, что это Хезболла запускает реактивные снаряды из банановых плантаций, расположенных на побережье поодаль. («Остерегайтесь банановых плантаций! — сегодня утром предупреждал шофер такси, который привез нас из Бейрута, да еще настоял, что проводит пешком на другой берег реки Литани. — И обходите стороной автозаправочные станции, которые еще не разрушены!» А мы-то с Кристофом все же машинально направились к уцелевшей автозаправочной станции, под навесом которой, казалось, можно было укрыться, благо станция явно безлюдна. Прямо напротив станции у подножия рекламного щита, приглашающего посетить ферму по разведению страусов Middle East Ostrich, лежал стального цвета «BMW» с выбитыми окнами, на его капоте восседала целлулоидная кукла, расположенная так продуманно, что возникало подозрение, не фотограф ли оформил этот натюрморт для съемки. После отъезда шофера в тишине неприветливого места, такой мертвой, что журчание воды в оросительном канале напоминало шум водопада, зазвенел мой мобильник. Меня аж передернуло. А дело было всего лишь в том, что мне пришла пора услышать из уст операторши напоминание о «специальном подарке», которое было бы не слишком уместно, даже если бы я его получил в более подходящих условиях: речь шла о сообщении, несколько недель назад присланном от «Института Родена», где мне, ожиревшей рыхлой женщине, собирались подправить фигуру.)