Чтение онлайн

— Оно, конечно, так, но все-ж…

— В добрый путь, сынки. Спаси вас Христос!

— Спаси Господь и вас.

Посмотрев на супружницу, принявшуюся осенять детей крестными знамениями на православный лад, Дарган перекрестился сам, махнул рукой вслед тронувшемуся отряду. Когда лошадь замыкавшего шествие Панкрата прошла мимо родителей, Софьюшка молча прижала платок к покрасневшим векам. Она не спешила выказывать своих истинных чувств, доверяя их только подушке, да и то лишь в тот момент, когда хата оказывалась пустой. Братья с друзьями успели отъехать на приличное расстояние, скоро небольшая группа скрылась за околицей. Улица быстро опустела, осталось хозяевам зайти на подворье и закрыть за собой ворота. В этот момент сотник вдруг заметил, как с другой стороны казачьего поселения галопом приближается станичный вестовой. Поправив папаху на голове, Дарган машинально коснулся пальцами рукоятки шашки:

— Кажись, я Захарке с Петрашкой правду высказал. И внукам нашим ишо достанется, — негромко пробормотал он себе под нос. — Пронеси и защити нас, всевышняя сила. Отцу и сыну!..

Учебный день в императорском университете подходил к концу. На перемене, сразу после окончания последней лекции, Ингрид Свендгрен, будущая невеста Захара Дарганова, сообщила ему, что желала бы прогуляться с ним по набережной реки Невы. Захар знал, что любимым местом прогулок петербуржцев были Невский проспект и находящийся неподалеку от него Адмиралтейский бульвар, так–же для променада народ собирался на площади перед городской биржей. Он не единожды прохаживался там с дамой своего сердца, понимал, что и сейчас она зовет его для обычного эмоциона. Девушка напомнила, что заодно можно было бы зайти к ней домой, чтобы лишний раз пообщаться с ее родителями, ведь не за горами выпускной экзамен и пора бы уже определяться с дальнейшими планами на будущую жизнь. Но именно сегодня у жениха не было свободного времени, потому что после занятий у него должен был состояться поединок на дуэльных пистолетах с Дроздовым, студентом одного с ним курса, обозвавшим его туземцем, увешанным амулетами. Коренному жителю северной столицы было не впервой оскорблять сокурсника, но те раздоры заканчивались лишь потасовками. А в этот раз конфликт зашел слишком далеко, потому что Дроздов насмеялся еще и над девушкой Захара, обозвав ее проституткой из дешевых европейских домов. Захар терялся в догадках, почему однокашник не взлюбил его так сильно, ведь до третьего курса отношения между ними складывались нормально. Он считал, что дело было не в цвете кожи и не в невесте, о которой оскорбитель не имел права даже упоминать, представляя из себя личность ограниченную. А в том, что на факультете он числился одним из лучших студентов, которому прочили большое будущее. Да и не носил бы Захар амулетов из золота, потому что у терцев побрякушки были в моде только у молодых девушек. Но при отъезде из дома в Санкт — Петербург цепочку с нательным крестиком надела на него мать, а перстень подарили родители невесты в ответ на подарок их дочери от семьи Даргановых.

И только много позже Захар узнал, что поединок имел под собой реальную почву. Дроздов, будучи еще абитуриентом, предложил Ингрид Свендгрен руку и сердце. Он и раньше встречался с ней на светских балах, добиваясь благосклонности девушки. И всегда получал от нее отказ в категорической форме. Но никто из них двоих не обмолвился об этом Захару даже словом. Никогда.

— Прости меня Ирэн, но сегодня я не смогу пойти с тобой на Невский проспект, — потупившись, признался подружке Захар. Он пошаркал подметкой ботинка по паркету, заложил руки за китель с начищенными до блеска пуговицами.

— Почему не сможешь? — со слабым шведским акцентом поинтересовалась у него девушка.

Она стояла перед ним в форменном коричневом платьице немного ниже колен, с кружевными воротничком и нарукавничками, в чулках коричневого цвета с белыми носочками поверх них и в коричневых ботинках на толстой подошве. Светлые волосы были аккуратно подстрижены и уложены в простенькую прическу, на худощавом бледноватом лице играл задорный румянец, который гармонировал с полноватыми розовыми губами. В широко расставленных голубых глазах с длинными темноватыми ресницами над ними отражалось заботливое внимание к собеседнику.

— Почему, Захар? У тебя появилось какое–то дело? — чуть качнувшись вперед, повторила вопрос девушка.

— Я должен заскочить к товарищу и обменяться с ним конспектами на завтрашнюю лекцию, — не поднимая взора, соврал Захар.

— Ты плохо знаешь предмет?

— Это ему нужна моя помощь, чтобы он получше усвоил урок.

— Если парень лентяй или лоботряс, то учить его бесполезно.

— Я знаю, Ингрид, но я уже пообещал.

— Хорошо, я уважаю твою позицию, — немного подумав, согласилась подружка.

И пошла домой. Проводив ее задумчивым взглядом, Захар тоже засобирался в общежитие.

Последний месяц весны близился к завершению, вместе с ним надвигалась пора расставания с учебой, на долгих шесть лет заковавшая студентов всех мастей в самые крепкие в мире кандалы — бумажные. Корпуса университета, в котором учился Захар Дарганов, расположились сразу за Михайловским замком, воздвигнутым недалеко от Летнего сада. Сам замок через площадь теперь представлял из себя народное достояние, он был со шпилями на центральных башнях, со сдвоенной колоннадой у главного входа и с государственным флагом над ней. Из него до последнего момента правил страной император Павел Первый, тайный член масонской ложи. Тот самый, который не прочь был променять всю Российскую империю на мундир лейтенанта прусской армии и которого придушили в его покоях его же приближенные, приверженцы старинного уклада жизни на Руси, осатаневшие от иноземных выходок самодержца. Они не переводились, эти патриоты, со времен Ивана Грозного вводившие то опричнину против своего же народа, то устраивавшие стрелецкие бунты и подбивавшие Алексея, сына Петра Великого, на измену батюшке. То грозившие Екатерине Второй заговором теперь против нее самой, какой она в начале своей карьеры учинила законному своему мужу Петру Федоровичу.

Зато в университетских корпусах было посветлее, нежели в трехэтажном дворце. В коридорах с полукруглыми потолками светились газовые рожки, в аудиториях по стенам теплились медные канделябры со множеством фигурных разветвлений. И когда пасмурная «водьская» погода нудной моросью затопляла город, построенный на болотах и на костях подневольных людей, в залах вместе с канделябрами и рожками вспыхивали ажурные под потолками хрустальные люстры, величием и помпезностью не уступающие михайловским из императорских покоев. И тогда казалось, что несмотря на вечно дождливые за окнами пейзажи, на занудливость учения и на постоянную у студентов нехватку карманных денег, весь мир вокруг светился радостью и сочился благостью.

А лишних денег Захару и правда никогда не хватало, хотя столица поражала дешевизной своих товаров каждого посетившего ее. Курица тянула на пять копеек, за рубль можно было купить почти полтора пуда телятины, а лучшая квартира из восьми или десяти комнат в лучшем районе города стоила не дороже двадцати рублей в месяц. Да что далеко ходить, когда дворец графов Воронцовых — Дашковых или Румянцевых, не уступавших архитектурным величием Шереметевскому на Фонтанке или Потемкинскому «Конногвардейскому дому» на Воскресенском проспекте, больше известному как Таврический, весь можно было снять в наймы за три с половиной — четыре тысячи рублей, пока их владельцы разъезжали по европам. В таком примерно доме, только недалеко от Большого театра, воздвигнутого на правой стороне Николаевского канала, рядом с Матросской церковью, жила студентка последнего курса исторического факультета университета шведская девушка Ингрид Свендгрен, будущая невеста Захара. Родители ее, подданные шведского короля Жана Батиста Бернадота, родоначальника династии Бернадот, занимали в том дворце комнаты, они происходили из древнего рыцарского рода, берущего начало еще из германских племен, когда те населяли территорию Швеции. На острове Святого Духа близ Стокгольма, столицы объединенного с Норвегией королевства, у них был построен родовой замок.

Майский теплый день давно перевалил на вторую свою половину. Разговор, произошедший у Захара с невестой накануне дуэли, заставил его с большим вниманием оглянуться на события последних дней. И теперь, сидя в своей комнате в общежитии для иногородних студентов, он думал о том, что сегодняшним вечером может все и закончиться. И учеба, и дружба с любимой девушкой из хорошей семьи, обещавшая плавно перейти в счастливое супружество, и, что самое страшное, может оборваться сама жизнь, едва приоткрывшая завесу над своими бесчисленными прелестями. Но отступать уже было некуда. Захар Дарганов, потомок терских казаков, не допустил бы еще одного повода посмеяться над собой, хотя отказаться от поединка можно было с легкостью необыкновенной. Дело в том, что среди студентов дуэли считались экзотической редкостью, а если они происходили, то им придавали значение не более как глупому ребячеству, перешагнувшему чувство меры и благоразумия. Они лишь приносили хлопоты, связанные с отчислением драчунов из стен альма матер и пожизненным запретом переступать порог любого учебного заведения. Но дело было сделано, поворота назад не предвиделось, тем более, что оба дуэлянта успели поучаствовать в настоящих военных кампаниях. Захар на малой родине в стычках с немирными чеченцами и дагестанцами, а его соперник в усмирении очередного восстания поляков, не хотевших мириться с Российским имперским диктатом.

Стреляться нужно было на Аничковой слободе, там, где стоял дом Разумовского с церковью за ним, больше известный как дворец Аничкова. За службами разместился небольшой сквер с тополями и другими деревьями, с узкими аллеями с кустарником по бокам. Напротив был переброшен первый в городе мост через Неву. Место это находилось в центре, рядом с шумным Невским проспектом. Но именно этот сквер считался любимым местом дуэлей как для оскорбленных, так и для оскорбителей из горожан разных чинов и сословий. Правда, противники все–же предпочитали чаще выезжать на неброскую природу за городом, но если поединки случались в сквере, то несмотря на обещанные императором наказания, в его не укрытом от посторонних глаз местоположении дуэлянты находили ту самую жуткую усладу, позволявшую им принимать смерть как бы на виду. Захар взглянул на часы на стене с маятником ввиде двух амуров, заигравшихся друг с другом, скоро они должны были отбить время. Встав со стула, он принялся мерить комнатку нервными шагами, но ничего стоящего на ум не шло. В голове творилось невообразимое, за несколько часов он так и не отыскал предлога, чтобы ссору с однокашником уладить миром. Мысли перебивал образ противника с холодным грубым лицом, будто вырубленным из камня. Немигающие глаза его как бы промерзли насквозь. Захар понял, что судьба свела его с человеком в футляре, он пожалел о потерянном на раздумья времени, лучше бы перебрал письма от матери, написанные по французски. Все на душе стало бы теплее. И когда раздался стук в дверь, он с облегчением пошел открывать. На пороге вырос его секундант, представлявший из себя лучшего друга за все время учебы в университете.

— Ты переодеваться не будешь? — спросил друг, которого звали Антоном.

— Зачем? — не понял Захар.

— Надел бы черкеску, глядишь, противник заволновался бы и совершил какую–нибудь ошибку.

— Еще чего, перед каждым хлыщем выставлять на показ нашу славную форму.

— Ну, тебе видней.

Они сбежали по мраморным ступенькам к выходу из здания, поймали извозчика с пролеткой и поехали в сторону Аничкова моста. Поджарая лошадь вынесла коляску на Невский проспект и зацокала подковами по булыжной мостовой. Вечерело, сквозь чугунные решетки заграждения вода в Неве отливала расплавленным серебром, сбоку проспекта, по широкому тротуару, обсаженному деревьями, уже потянулись вереницы отдыхающих. Женщины были в длинных платьях с высокими прическами и со шляпками с цветами на них, кокетливо сдвинутыми на бок, в руках они покручивали зонтики и лорнеты на коротких деревянных ручках. Мужчины щеголяли в высоких цилиндрах, во фраках с фалдами ниже подколенок и с галстуками бабочками под накрахмаленными воротничками белых рубашек. Высший свет Санкт — Петербурга, среди которого пошаливали небольшие группки студентов с полными карманами семечек, готовился совершить вечерний променад с соблюдением обязательных субординаций. Важные поклоны и долгие остановки с обсуждением пород домашних животных, семенивших впереди хозяев на длинных поводках и с бантами на шеях, были привычны, как ряды столов в студенческой аудитории. Даже те интимные моменты, как, например, кто как к кому относится, равно, как кто из столичной знати поднялся по служебной лестнице, а кто упал в глазах императора Российской империи, а вместе с ним и всей империи, не являлись здесь секретом. Но вид праздной публики, прельщавший Захара имперской независимостью, невиданной им ранее, теперь вызывал раздражение. Хотелось объехать другой дорогой пахнущую французскими духами толпу из сытых и богатых людей и поскорее встретиться лицом к лицу с опасностью, поджидавшей его в сквере. Там, позади шикарного дворца Разумовского, здорово смахивающего на открыточный дворец в Париже, построенный на Елисейских Полях Екатериной Медичи, таилось сразу все — и настоящее, и будущее.