Чтение онлайн

— Захар, возьми меня под руку, — по русски приказала кавалеру девушка.

— А разве так можно? — засомневался тот. — Мы с тобой еще не повенчанные.

— Вот именно. Ты меня не под венец ведешь, а всего лишь на светский бал.

— Моя дочь говорит правильно, — благосклонно кивнула головой мать девушки. — Здесь нет ничего предосудительного.

Четверо приехавших тронулись к главному входу с часовыми по бокам, облаченными в армейскую униформу, с винтовками в руках с примкнутыми штыками. Построенный архитектором Растрелли в стиле русского барокко и развернутый фасадами к Неве, Адмиралтейству и Дворцовой площади одновременно, Зимний дворец представлял из себя почти копию парижского Лувра. Тот же уложенный булыжниками просторный двор, края которого обрамляло мощное каре из зданий в три этажа, та же имперская основательность, заставлявшая еще на подходе с почтением взирать на неординарное творение рук человеческих. И тот–же желтый цвет стен. Только Лувр был возведен из песчаника, а стены резиденции русских монархов были выкрашены в присущий тому колер. И все–таки сооружение выглядело больше воздушным нежели приземленным, это происходило от того, что окна в зданиях были не квадратными, а вытянутыми по длине. Они как бы приподнимали всю композицию в воздух, добавляя ей величия. Поодаль виднелся памятник Петру Первому, воседавшему на вздыбившемся коне. Громадная статуя уместилась на цельном валуне из гранита, олицетворяя из себя единение императора с управляемой им империей.

Но как резиденция императоров всего лишь казалась воздушной, так и весь памятник только чудился монолитным. Сама империя после нашествия татаро–монголов жила по своим законам, подчиняясь указующему персту лишь при прямом посягательстве на ее самобытность.

Семейство Свендгренов вместе с Захаром прошло между высокими колоннами и скрылось под прохладными сводами дворца. По мраморной галерее, ведущей в Тронный зал, уже расхаживали со своими супругами вельможные сановники из придворного окружения, среди них встречались военные с гражданскими чиновники, тоже с женами. Золото эполет и личного оружия, вязь причудливых позументов по бортам и обшлагам дорогих мундиров, сверкание драгоценных камней в перстнях и в брошах, волны дорогих духов — все это колыхалось, сверкало и переливалось в галерее, делая ее похожей на набитую драгоценностями таинственную арабскую сокровищницу. Чета старших Свендгренов без устали отвешивала поклоны влиятельным лицам со знакомыми семьи, фигуры их с каждым шагом делались все более важными, а лица застывшими от натянутой на них маски благожелательности.

— Посмотри вон туда, Мартти, мне кажется, что это Мелани де Коллоран, жена французского посла в России, — профессорша указала супругу глазами на худощавую даму в простеньком на вид прямом и однотонном платье с рукавами–фонарями и с невзрачными украшениями на неприкрытых частях тела. — Она снова решила продемонстрировать русскому двору новейшую парижскую моду.

— А почему ты заметила только Мелани? — вскользь поинтересовался спутник.

— Сам посол слишком худ, чтобы обращать на него внимание…

Захар старался держаться рядом с невестой, он во все глаза рассматривал невиданное им ранее великолепие, хотя до приезда сюда тоже приходилось бывать на светских приемах. Но те рауты были рангом куда ниже. Он часто присутствовал или на университетских балах, посещаемых профессорскими семьями, или на редких вечеринках у своего будущего тестя, скромного во всем. Но то, что представилось сейчас, сравнивать было не с чем. Позолоченные канделябры освещали развешанные по стенам картины художников с мировыми именами, о которых Захар читал лишь в специальных монографиях. С потолка спускались на цепях роскошные хрустальные люстры, по размерам не уступающие студенческой комнате в университетском общежитии. Покрытый лаком паркетный пол как бы полыхал огнем, отражая свет, лившийся на него со всех строн. В глубоких нишах стояли мраморные статуи. Череду оголенных греческих мужчин и женщин сменяли европейские железные рыцари со щитами и мечами в руках, или русские витязи в кольчугах и луковообразных шлемах. Захар боялся перевести взгляд на проходящих мимо встречных вельмож в шляпах со страусиными перьями, с оружием, сверкающим драгоценными камнями сбоку украшенных орденами мундиров с широкими лампасами. Он стеснялся встретиться глазами с раскованными взглядами сопровождавших их дам, несмотря на то, что на Невском проспекте, а так–же возле здания Адмиралтейства, не единожды сталкивался с представительницами из высшего света. Здесь вся эта венценосная публика производила на него совершенно иное впечатление, от которого спотыкалось дыхание. Тут она была властительницей душ в полном смысле этого слова.

— Тебе нравится? — заметив его раскаленные глаза, с благодушной улыбкой спросила спутница. — Ты не хотел бы поделиться со мной впечатлениями?

— Скажи, Ирэн, ты когда–нибудь здесь была? — заставил, наконец, Захар шевельнуться прилипший к небу язык.

— Конечно. Мой отец не только дружит, но и сотрудничает с послом нашей страны в России, он часто берет меня с собой на светские рауты, — пояснила девушка.

— Ты уже видела всю эту роскошь, — надумал опечалиться спутник. — И ни разу не удосужилась обмолвиться о ней ни единым словом.

— О чем бы ты хотел услышать?

— Обо всем этом великолепии, о бесценных вокруг божественных творениях.

— Ты не обидишься на меня, если я выскажусь прямолинейно? — чуть приостановилась девушка.

— Я постараюсь, Ирэн, хотя чем ты теперь сможешь меня оскорбить.

— Я не собираюсь вас оскорблять, господин студент, — неожиданно перешла на прохладный тон невеста. — А хочу сказать только правду, которая на расстоянии всегда виднее.

— Говори, я внимательно слушаю.

— В этих залах действительно собрано очень много бесценного. Но все это столичная мишура, за пределами которой великая российская тьма. Она здорово походит на азиатскую всего лишь приманку без должного ее подкрепления умом. У нас в Стокгольме куда скромнее, зато повсюду одинаково.

— Прости меня, Ирэн, но ты сейчас не права, потому что русская позолота подтверждена реальными богатствами. Под этой мишурой и правда много настоящего золота, — не согласился со спутницей Захар, уловив не саму суть рассуждений, но лишь поверхностную их канву. Он решил, что речь идет не о равенстве как таковом, а о кладовых империи. Хотя инстиктивно почувствовал глубину, заложенную в философский ответ девушки. — Швеция тоже стремилась завоевать мировое господство, но получилось такое только у России. Почему бы нам теперь не покрасоваться перед остальной публикой, обделенной на многое? — Красуется петух в курятнике, — грубовато одернула его Ингрид, видно было, что ее зацепил отклик спутника, непродуманный должным образом. — Даже ваши писатели отмечают, что в России порядка как не было, так и нет.

— И пропасть между богатством и нищетой бездонна, — не стал спорить Захар. — Зато какие возможности открываются для тех, у кого есть этот самый светлый ум. Мы и представить себе не можем.

— Ошибаешься, я уже представляла. Но ты, к сожалению, еще не ведаешь, что Россия — это большая собака на сене.

— Почему ты так решила? — недоуменно поджал губы Захар, он не в силах был понять странного возбуждения, без видимой причины охватившего его спутницу. Может быть Ингрид не покидала обида за поражение ее нации от русских войск, а может она была в курсе такого, о чем он пока не догадывался. — И кто тебе такое сказал?

— Неважно, — отмахнулась Ингрид, и тут–же попросила. — Пожалуйста, давай перейдем на более приземленные темы, здесь не место для подобных разговоров.

— А я бы с удовольствием развил их дальше, — ухмыльнулся студент, начиная догадываться, что несмотря на правдивое замечание, устами невесты сейчас и правда говорит обыкновенное раздражение от более удачливой нации. — Где еще поднимать такие вопросы, как не в этом месте.

— Я бы с тобой согласилась, если бы дело происходило в Швеции, при дворе его величества короля Бернадота. Но здесь, мне кажется, такими проблемами все–же сподручнее озадачиваться на кухне, в спокойной обстановке. Иначе слушатели вокруг запишут нас в революционеры.

— Почему, Ирэн?

— Потому что по Европе революция уже пронеслась, все новое, привнесенное ею, успело прижиться. А в России ваш император задавил ее на корню, она так и не пошла дальше Дворцовой площади.

— Что бы она дала России, эта ваша хваленая европейская революция? — пожал плечами Захар. — Для того, чтобы она имела успех у нас, нужно большую часть крестьянства переселить в города и поднять культурный уровень хама убедительными примерами от благ мировой цивилизации. А у нас этот класс населяет империю от края до края, разрешая городам вызревать лишь прыщиками на том же мощном хамском теле. Очень большая пропасть между классами и, конечно, умами, понимаешь?

— Не только понимаю, но и согласна. Кажется, шесть лет учебы в университетских аудиториях не прошли для тебя даром, — наконец–то улыбнулась девушка. — Ты стал рассуждать как передовой российский интеллигент. И это меня радует больше, нежели все остальное.

Четверка приглашенных гостей долго бродила по многочисленным комнатам императорской резиденции, каждая из которых была неповторима. Было видно, что генерал–поручик Тургенев, которому Екатерина Вторая доверила окончательную отделку дворца, постарался на славу. Из государственной казны умная императрица выделила родственнику будущего великого русского писателя семьсот восемьдесят две с половиной тысячи рублей. На мрамор пошла двести девяносто одна тысяча, на бронзу двести восемьдесят четыре тысячи, на живопись, лепную работу, потолки и прочее, всего сорок три тысячи рублей. Так дешево ценился труд художников, работы которых не уступали мастерству иноземцев. А посмотреть и правда было на что, не зря семья Свендгренов не отрывала глаз от роскоши вокруг, искренне сожалея о том, что сокровища доступны не каждому. Но скоро все вернулись в Георгиевский зал с великолепным троном работы архитектора Старова, к которому вели шесть мраморных ступенек. На них возвышались боковые стены с арками и орнаментами, на задней стене сверху красовался богатый архитрав из мрамора. По обеим сторонам трона стояли две большие мраморные вазы и статуи «Вера и Закон». От них разбегались портреты прославивших Россию полководцев со списками воинов, погибших за независимость. Их было так много, что правая рука Захара все время тянулась осенить себя крестным знамением. Привыкший к почитанию старших и к уважению героев с их подвигами, он чувствовал себя здесь не совсем в своей тарелке. Требовалось каким–то образом отдать дань людям, не пожалевшим жизни за родину. Захар отошел на середину залы, наложил на себя православный крест и поклонился именам. Заметил вдруг, что за ним со вниманием наблюдает чета Свендгренов вместе со своей дочерью, но на их лицах не просматривалось никакого презрения, они отражали лишь глубокое уважение.