Чтение онлайн

Баба Маня когда-то сама шила — научилась. Тряпичница страшная. У неё столько вышивок! Подушечки глазурью, цветы, бельё всегда чистое, сама аккуратная. Ест не спеша, вилку держит в левой руке.

Пале некогда было заниматься подобными пустяками. Её волнуют мировые проблемы, происки империалистов, судьба Африки. Ест она много, и всё то, что запретили врачи.

Но в двух вещах обе бабушки сходятся без споров:

— Надо поставить ещё чайничек… Попить чайку.

— Надо воспитывать Киру! (Это меня.) О чём она думает? (Это я.) И когда только выйдет замуж? Мы в её годы уже детей имели.

Немножко о себе

Зовут меня Кира. Фамилия Лебедева. Учусь на третьем курсе восточного факультета, изучаю китайский язык, заодно английский, и потом — вьетнамский, тибетский и ещё, наверное, буду язык мяо — для общей лингвистической эрудиции. Эрудиции много, твёрдых знаний пока маловато. Что дальше — увидим, самое главное — не завалить сессию. Впереди — туман, сзади — десятилетка. Родители мои далеко. Пишу только отцу, и в самом низу: «Привет маме!»

ГОРОД, КОТОРЫЙ Я ЛЮБЛЮ БОЛЬШЕ ВСЕХ

Я теперь точно знаю, что у меня характер как у Ленинграда. Я тоже не могу сразу: «Здравствуйте» — и всё выложить… С первого знакомства я не могу подружиться с человеком. Надо время. Приглядеться… Так и Ленинград. Вначале он мне очень не понравился. Дождик, серые дома, мокрые мостовые и люди… Одеты скромно. Утром в трамваях дремлют на скамейках или читают. Говорят вполголоса: «Извините!..», «Пожалуйста!»

Меня это раздражало. В городе, где остались отец и мать, люди горячие; не захватил места в трамвае, никто не уступит, только, если, конечно, без ноги или с ребёнком, но и то… Надо показать костыли, ребёнком потрясти. Палец в рот не клади. А тут женщин на остановках вперёд пропускают, а в магазинах кассирши говорят: «Будьте любезны».

Вроде старомодно. И люди кажутся скрытными, неискренними, делают вид, что не замечают твоего промаха, — мол, сам догадывайся.

Вначале мне казалось, что всё это показное, что-то в духе моей мамаши, изучившей «Как быть культурным» за три семьдесят пять. Меня от одного слова «воспитанный» тошнит. Но постепенно я стала замечать, что, например, мужчина обронил окурок на улице. Он нагибается, никто ему ничего не говорит, он сам несёт окурок к урне. Приезжего сразу узнаешь в Ленинграде. Он громко говорит, колготится, причиняет окружающим массу неприятностей. И я такой была. Мне казалось, что на меня не хотят обращать внимания — люди равнодушные.

Город я полюбила как-то неожиданно, сразу и на всю жизнь.

Наступили белые ночи. Это что-то необыкновенное. Через Неву вытянулись мосты, как олени. Смотришь на воду, и хочется раствориться в её темноте, побежать волнами к заливу. И всё как будто во сне. Неясная тревога гонит из дома, ты чего-то ищешь, сердце сжимается, и ты идёшь, идёшь по улицам, ищешь и не можешь найти, а тебе обязательно надо найти, а то взойдёт солнце и будет поздно. У тебя одна-единственная ночь, чтоб найти самое главное, самое прекрасное. И я нашла. Я нашла целый город.

Я люблю ходить с бабушками по городу. Каждая из них вспоминает своё. Маня обожает Летний сад. Она садится с томиком Надсона в тень дерева около полуголой статуи Правосудия, не спеша листает книгу, смотрит поверх очков на прохожих и осторожно злословит:

— Гляди, пошёл… О, молодой мужчина, лет пятьдесят, а опустился… Брюки мятые, идёт по саду, как по базару. Парвеню! Хоть бы поинтересовался, что за статуи… А этот — козёл. Не идёт, а прыгает… Поэт, наверное, современный. И чего читает надписи? Вот, называется, сплошная грамотность, царя Соломона от царицы Савской не отличат…

Примерно лет… — Маня считает на пальцах, — лет пятьдесят шесть назад… Мне на этом месте делал предложение князь Фёдор. Красавец! Теперь это, конечно, нормально, что женщины в моём возрасте не имеют личной жизни… — Было интересно и жутко слушать от сморщенной старушки в чистенькой штопаной кофточке про любовные интриги. Она не чувствовала своего возраста и считала себя ещё интересной женщиной.

Иногда баба Маня становилась слишком откровённой:

— Главное в любви, чтоб было всё красиво… Ты не морщись. Тебе этого в университете не скажут. Мужчина груб, его желания примитивные… И женщина должна пробудить в нём то, чего у него не хватает от природы, — чувство красоты. Мужчины пишут стихи, но оценить их можем только мы, женщины. Поэзия существует для женщин, им посвящаются шедевры. Следующий раз достанешь с полки Блока. Прочту тебе «Незнакомку».

А дальше она начинала говорить совсем про другое:

— В блокаду у меня в комнате разорвался снаряд. Благодаря богу, я была на кухне… Осколок вот здесь прошёл… — Она поднимала жидкие седые волосы и показывала белый шрам. — Теперь мне не надо очков…

Паля редко выходила из дому. У неё пошаливало сердце. Тяжело дыша, сходила она с трамвая на Марсовом поле и показывала палкой на Летний сад:

— Здесь висела надпись: «Собакам и матросам вход воспрещён». Никогда не забывай, Кира, что твой дед был простым матросом.

Потом, присаживаясь через каждый десяток шагов на скамейку передохнуть, шла к могилам революционеров. Останавливалась около вечного огня и так стояла долго. Молчаливая. Из похороненных здесь она никого не знала. Но это были её товарищи, бойцы одной армии. Многих она схоронила потом, в то время, которое ни отец, ни она не любили вспоминать.

Она сама была памятником и бронзовым кусочком того человека, который стоял на другой стороне Невы с вытянутой рукой. Старая, непримиримая, гордая тем, что теперь её товарищам зажжён вечный огонь. Больше ничего ей не нужно было.

Вечный огонь горел.

Если бы меня спросили, в каком городе я бы хотела родиться, я бы не задумываясь ответила: «В Ленинграде».

НАША КВАРТИРА

Мы живём на втором этаже. Входишь — тёмный коридорчик с сундуком у стены. В сундуке лежат старые салопы, пирует моль и пыли с три короба. Ключ у бабы Мани, и она никому не разрешает рыться в своем «приданом». В конце коридора вход на кухню и дверь в ванную. Кроме нас, в квартире три семьи.

Первая дверь — Громовы. Семья большая и шумная. Но всё это в своей комнате. В коридоре и на кухне держат себя чинно, не кричат друг на друга и не требуют:

— Мам, дай на кино! Дай! И на мороженое…

Громов — работяга. Помешан на телевизорах. Чего-то колдует, паяет, телевизоры у него напоминают скелеты, которые показывают на уроках анатомии, чтобы наглядно было видно, где позвоночник, суставы и прочее. Наконец скелет вставляется в коробку, Маришка шепчет на кухне:

— Больше мама не разрешит усовершенствовать… Звук!.. Хочешь послушать? Сегодня матч футбольный передают. Приходи, посмотришь.

Маришке четырнадцать лет. Она ярая болельщица. И всё потому, что как-то в садике около зоопарка её сфотографировал вратарь «Зенита».