Чтение онлайн

Все было первозданным в этом уголке острова. Наваленный штормами лес, скалы, мох, как покрывало, застилавший гранит. Теплоход машиной времени перенёс Киру на много лет назад. Своеобразный заповедник истории. Здесь чувствуешь себя современником Великого Новгорода.

Кира думала о прошлом… Алексей Толстой, когда писал роман «Пётр I», бывал в этих краях. Заповедник истории. Древняя Русь. История — это овал лица, разрез глаз, цвет кожи и волос, живая речь… Это мать матери, отец отца…

Кира была обыкновенной русской девушкой, маленького роста, худенькая. Тёмно-русая коса давно осталась в парикмахерской, к великому огорчению бабок и парикмахера.

Кира с удивлением узнала поля с овсами, скирды, поляны и разлапистые сосны. Она почти всю жизнь прожила в городе, не знала, как зеленеет овёс, но если бы её спросили, она бы безошибочно сказала, что это поле — с овсом, а это — с клевером, что за поворотом дороги будет пруд, заросший лилиями, а в пруду водятся щуки, караси… Всё знакомое и виденное… Где? В букваре или на даче? Она не знала, где она видела эту землю, но она чувствовала, что это её родное… Она была в Эстонии… И те же березки, и то же небо… И никогда при виде тамошних полей и аккуратных домиков у неё не возникало такого чувства близости, изумления и боли, точно издалека вернулся домой.

И вдруг она подумала, что, когда назначала свидания у кинотеатра «Титан», она назначала как будто бы здесь, у куста рябины. А когда приходил Женька, неунывающий и остроумный, в американском ярком свитере, рябина пропадала, и пропадало желание встречи.

— Зря Женька продал путёвки, — сказала Кира. — Он бы увидел… Рано или поздно он увидит. И станет стыдно за себя…

И оттого что Костя понял, о чём она хотела сказать, ей стало легко и Костя показался самым близким человеком на земле.

— У меня был товарищ, — сказал Костя. — Борька Омелин. Называл себя Бобом. Он говорил, что сестры Фёдоровы — анахронизм, «жалкий вопль безысходного прошлого». От хора Пятницкого его тошнило. Честно, без игры… И вот Боб попал за границу. На целых три года. Ну, думаю, всё, кончен человек… Откомандируют за аморалку, из комсомола попрут на вороных… Приехал. Слышишь?

— Да!

— Устроил вечеринку. Боб пластинок привёз. Ну, мальчики и девочки в Европу играют, гляжу — Боб грустный. Вышел в коридор. Я за ним. Сидит, курит, приглушил репродуктор и слушает выступление Воронежского хора… На всю жизнь наелся заграницей…

Дорога привела к новому фиорду. На скале белел монастырь. У монастырской пристани разгружались баржи с мукой, цементом, на лебёдке осторожно спускали новый дизель для электростанции.

Подождали, пока подошли отставшие.

— Товарищи, — предупредил экскурсовод. — В монастыре дом инвалидов Отечественной войны. Просьба не шуметь.

И опять люди затихли, почувствовали гипноз тишины, толщу времени и невольное уважение к белым стенам, сложенным пускай монахами, пускай измученными верой и бдениями, слепыми в своей вере людьми, но бесконечно трудолюбивыми, именно трудолюбивыми. Это то, чему отдается дань памяти — труду, единственной силе, на земле созидающей, но которая может превратиться и в зло, если вся энергия бесконечного подвига отдаётся на помыкание одному человеку.

История острова была потной, полуголодной, в вечной борьбе с искушениями; люди страдали во имя счастья — и травили в себе это счастье, молили бога ниспослать им вечную любовь — и подавляли в зародыше эту самую любовь, пытаясь разрезать любовь на две неразделимые части — духовную и плотскую, не понимая, что гармония в таком случае немыслима, ибо не могут зеленеть листья, если корни не пьют влагу земли. Они говорили: «Чудес много, всюду чудо: гора стоит — чудо, лес на камне растет — предивно», — и умерщвляли без содрогания это чудо в самих себе.

И Кире было жалко до слёз этих людей.

— Разбитый параличом настоятель монастыря отец Дамаскин, — рассказывал дальше экскурсовод, — человек с нечеловеческой волей, не терпевший противоречий и ничьего равенства около себя, держал монахов в вечном страхе и покаянии. Он требовал, требовал, требовал работы, работы, работы, никаких радостей, двенадцать часов работы, четыре часа молитвы. И так каждый день созидания и надежд, и ничего из созданного трудникам… И этого казалось мало. Требовалось чудо.

Один купец продал дом, всё отдал монастырю — пустил родных по миру. По приказу отца Дамаскина он взял на себя обет молчания. Он ушёл в дальний скит и восемь лет жил один. И когда Дамаскин вспомнил о нём и снял с него обет молчания, мученик не выдержал радости… Он залепетал что-то отвыкшим от речи языком, испугался собственного голоса, и упал, и умер… Бежать инокам было некуда — кругом Ладога, а на острове жизнь, чуждая земным радостям и, значит, состраданию. И всё это во имя веры в добро.

Группа прошла мимо монастырского сада, с удивлением заглядывала в щели забора. Между яблонями ходили на костылях и протезах инвалиды, убирали урожай. Монахи вырастили саженцы, и с тех пор здесь плодоносят неизвестные на севере белый налив, шафран, пепинка, крыжовник с голубиное яйцо, вишни…

Туристы молчали. Из-за забора доносился смех. На куполе церкви заиграл репродуктор.

Модная эстрадная песня полилась над садом, над полудиким монашеским кладбищем.

— Дорогу! Эй, дорогу! — По тротуару, вымощенному красными гранитными плитами, неслась коляска с инвалидом. На том месте, где должны быть ноги, стоял мальчик и кусал яблоко. Сзади, как на запятках, стояла белобрысая девочка и тоже грызла яблоко.

— Папа! Папа! Тормозни! — закричала девочка и соскочила с коляски — около забора росли ромашки. Девочка сорвала цветы. Подбежала к коляске. На коленях у отца лежали полевые цветы. Девочка добавила в букет ромашек, потом, откинув назад голову, внимательно осмотрела цветы, оторвала травинку, которая, по её мнению, нарушала красоту… Коляска покатила дальше в поле за цветами.

— А инвалиды не теряются, — сострил кто-то из туристов, — это не монахи. Понимают толк в жизни…

— Аллея одинокого монаха, — продолжал парень с университетским значком. — Своего рода символ безысходной тоски…

Две шеренги елей тянулись на добрый километр, ствол к стволу, как коридор. По узкому проходу можно идти лишь одному человеку.

Кира пошла по аллее. Казалось, не было конца зелёной тоске. Безысходная, человеческая. Для чего так одиноко? Зачем живут на земле одинокие люди?

Кира повернулась и побежала навстречу Косте. Он обнял её и стал целовать. Она прижалась к нему, слёзы застлали глаза, и она почувствовала себя счастливой оттого, что у неё есть он, что она не одна…

— Не надо… Люди смотрят, — сказала тихо Кира.