Чтение онлайн

Ужин в «Красном дворе» проходил в отдельном кабинете, отделённом от основного зала тяжёлой портьерой. Пахло изысканными кушаньями, дорогим табаком и ещё более дорогим парфюмом.

Мы сидели втроём: я, Игнатьев и Наумов. Директор Дворянского ведомства наслаждался ролью хозяина положения, разливая выдержанный коньяк по бокалам.

— Ну, господа, — Яков Николаевич поднял свой бокал, его лицо сияло ярче, чем начищенный значок чиновника на пиджаке. — За новые знакомства! И за то, чтобы все недоразумения остались в прошлом. Владимир Александрович, ваш сегодняшний поступок невероятно благороден.

— Я просто оказался в нужном месте в нужное время, — ответил я, едва пригубив коньяк. — И оказался достаточно бдителен.

Альберт Игнатьев сидел напротив, идеально контролируя себя, но я видел, как напряжены его пальцы, сжимающие ножку бокала. Его план на вечер был безнадёжно разрушен.

— Безусловно, — вступил он, его голос был гладким, как шёлк. — Бдительность — мать порядка. И я, разумеется, бесконечно благодарен Владимиру Александровичу. Это заставляет по-новому взглянуть на многие вещи.

— Кстати, о порядке, — я повернулся к Наумову. — Яков Николаевич, как директор Дворянского ведомства, вы, несомненно, в курсе политических процессов. Как вы оцениваете шансы Филиппа Евгеньевича?

Наумов замялся, потирая пальцы.

— Это сложный вопрос. Филипп Евгеньевич, безусловно, человек закона. Но, знаете ли, дворяне… они народ консервативный. Им нужна не только буква закона, но и определённая гибкость. Уверенность в завтрашнем дне.

— Уверенность, которую может дать сильный лидер, — мягко вставил Игнатьев. — Тот, кто понимает реальные нужды региона, а не только параграфы уложения. Кто умеет договариваться.

«Как ты договорился с Муратовым? Или как он договорился с тобой, превращая твои руки в пережаренное месиво?» — мысленно хмыкнул я.

— Сила — в законе, — возразил я так же мягко. — Без него любая договорённость — просто бумажка, которую можно порвать при первой же выгоде. Но я понимаю, что одних правовых аргументов может быть недостаточно. Именно поэтому надеюсь на вашу помощь, Яков Николаевич. Ваше слово имеет вес в совете.

Наумов широко улыбнулся. Я уже понял, что лесть он поглощает с той же жадностью, как пьяница — дешёвое пойло.

— Вес, вес… Он, конечно, есть. Но я, знаете ли, человек подневольный, служу империи. Дворянство — стихия самостоятельная. Я могу лишь направлять, советовать. А уж как они проголосуют… — он развёл руками, изображая беспомощность. — Влияние складывается из мелочей. Из готовности идти навстречу, решать проблемы… Быть полезным.

Он посмотрел на меня, и в его глазах читался прозрачный намёк: «Что ты предложишь?». Игнатьев, в свою очередь, смотрел на него с тем же немым вопросом. Мы оба понимали, что Наумов торгуется, наслаждаясь своей ролью аукциониста, который продаёт поддержку тому, кто даст больше.

— Проблемы… — я сделал вид, что задумался. — Да, их хватает. Вот, к примеру, восстановление земель после войны. Требуются огромные средства. И я слышал, что Дворянское ведомство как раз располагает фондом для поддержки пострадавших аристократических хозяйств. Было бы прекрасно, если бы вы, Яков Николаевич, помогли донести эту информацию до нужных людей и… ускорить процесс. На благо всего Приамурья, разумеется.

Я не предлагал ему взятку. Я предлагал ему легальный, но очень эффективный рычаг влияния и возможность выглядеть благодетелем. И, вероятно, вывести часть средств в свой карман.

Я понимал, что он в любом случае не погнушается подобным. Поэтому лишь делал вид, что как бы даю добро на это.

— Возможно, возможно… — протянул Наумов. — Я изучу этот вопрос.

— А я, со своей стороны, — вклинился Игнатьев, — могу гарантировать, что в случае моего избрания все текущие контракты и отчисления в фонд ведомства будут не просто сохранены, но и пересмотрены в сторону увеличения. Ведь стабильность — это прежде всего финансовая стабильность тех, кто обеспечивает порядок.

Это была уже слишком откровенная ставка. Однако Наумов кивал, явно довольный тем, как растёт цена.

Я позволил себе улыбнуться.

— Финансовая стабильность — вещь важная. Но ещё важнее — репутация, — я отложил вилку и посмотрел прямо на Якова Николаевича. — Вот, скажем, история с этими грошовыми газетными поклёпами на Базилевского. Мне неприятно видеть, как поливают грязью достойного человека. И я уверен, что многим уважаемым дворянам, чьё мнение вы так цените, это тоже не по нраву. Особенно тем, кто, как и я, не любит, когда интриги пытаются подменить собой реальные дела.

— О, эти статьи — сущая мерзость, — Наумов покачал головой и отправил в рот кусочек говяжьей вырезки. — Однако многие поверят, к сожалению.

Игнатьев благоразумно не вмешивался, предпочтя уделить внимание куску лосося на своей тарелке.

— Более того, — продолжал я, и мой голос стал тише, но приобрёл стальную твёрдость, — мне кажется, что подобные методы в конечном счёте вредят репутации всех, кто с ними связан. Даже косвенно. Ведь если сегодня льют грязь на одного, завтра могут полить и на другого. И тогда уже вряд ли помогут никакие, даже самые щедрые, финансовые вливания. Доверие — штука хрупкая.

Лицо Наумова помрачнело. Он понял намёк. Я не просто просил, я демонстрировал, что обладаю информацией и готов её использовать. Я показывал, что могу быть не просто просителем, а угрозой.

— Репутация… да, конечно, — пробормотал он, отхлёбывая коньяк.

— И потом, Яков Николаевич, — я наклонился чуть ближе, сокращая дистанцию, — давайте будем откровенны. Вы — человек системы. И система сильна, когда в ней есть порядок. Базилевский предлагает правила, которые будут одинаковы для всех. И которые гарантируют стабильность вам, вашей позиции, вашему ведомству. Не сиюминутную выгоду, а долгосрочную безопасность. Подумайте, что в конечном счёте выгоднее лично вам.

Я видел, как в глазах Игнатьева вспыхнула ярость. Он понимал, что я бью по его главному оружию — непредсказуемости. Я предлагал Наумову альянс, основанный на общих интересах выживания и стабильности.

Директор задумался, его пальцы нервно барабанили по столу. Он смотрел то на меня, то на Игнатьева. Борьба отражалась на его лице. Жадность тянула к щедрым обещаниям Альберта, но инстинкт самосохранения склонял чашу весов в мою сторону.

Наконец, он тяжело вздохнул и посмотрел на меня.