Чтение онлайн

Вспомни, вспомни, что тебе перед полетом сказал Григорий Петрович, руководитель проекта с российской стороны.

– Жалко, Юра, что первым будет не наш человек. Ох, как жалко!

И при этом так многозначительно на меня посмотрел! Очень многозначительно! Или это мне сейчас так кажется?

Нас начинает жутко трясти - входим в плотные слои атмосферы. Закрываю глаза и молю Бога о том, чтобы не случилось ничего, чтобы оставил нас в живых, дал долететь до поверхности и мягко приземлиться. Боже, дай сесть спокойно!

В иллюминаторах бушует пламя, двигатели натужно ревут, тормозя, я считаю про себя секунды. Тело непослушно, на него навалилась дикая тяжесть, которая не дает дышать. Сердце бьется еле-еле, оно привыкло к невесомости, ему тяжело гонять кровь по такому тяжелому телу. Перед глазами разноцветные круги, я не могу поднять веки, как гоголевский Вий. Поднимите мне веки! Когда же кончится эта пытка?

– Высота тридцать километров, - слышу будничный голос Джона.
– Становимся на крыло.

Тяжесть еще более увеличивается, в посадочном модуле что-то трещит. Это конструкция крыльев выдвигается из корпуса и принимает нагрузку на себя.

– Джон, а Джон, - говорю я, с трудом ворочая непослушным языком.
– А если бы на Марсе вдруг не оказалось атмосферы?

– С чего бы это?
– недоуменно отвечает Джон.

– Ну, так получилось бы. Вдруг ученые ошиблись?

– Чепуха! Что это тебе в голову пришло?

– Да так. Со страху, наверное.

– Ты про страх молчи лучше. Астронавту бояться не пристало.

– Ты не боишься, что ли?

– Боюсь, - сознается Джон.
– Поджилки трясутся так, что зуб на зуб не попадает.

Я открываю глаза и скашиваю их на него - шутит или правду говорит? У него стиснуты зубы, и лоб покрыт крупными каплями пота. Руки лежат на штурвале, сжимая его так, что будь он непрочным, давно бы разлетелся.

– Не дрейфь, приятель, - говорю ему.
– Бог не выдаст, свинья не съест.

– Какая свинья?

– Это поговорка у нас такая. Сажай эту штуку уже! Сколько можно лететь?

– Высота двадцать километров, - говорит Джон.
– Ты, штурман, делом бы занялся лучше, чем про свинью болтать. Свиньи мясо не едят.

– Еще как едят. Они все жрут, что ни попадя. Они же свиньи.

– Ты говоришь как еврей, - смеется Джон.
– У нас сосед был, дядя Аарон, он точь-в-точь как ты говорил. А может быть ты мусульманин? Они тоже свинину не едят.

– Я православный, - вздыхаю я.
– Самый что ни на есть. Во имя отца и сына, и святого духа.

– Аминь, - смеется Джон.
– Что-то я не видел, чтобы ты молился. У православных, я слыхал, икона должна быть, чтоб ей молиться.

– У меня есть икона. Она у меня вот здесь.
– Я похлопал по груди.
– А молиться можно и так, чтоб никто не замечал. Для этого не надо складывать руки как вы с Энтони, склонять голову и бормотать что-то себе под нос перед каждым завтраком.

– Конечно, - вежливо соглашается Джон.
– Каждый молится по-своему. Высота - десять километров.

– Вот теперь можно и мне поработать, - говорю я.

Под нами сильно пересеченная местность, я вижу ее на экране локатора.

– Придется тебе, Джон, садиться на вершине горного пика, - говорю я.

Джон скашивает глаза на экран.

– Ничего. Надо будет - сядем.

– На карте это место называется долина Маринера, - сообщаю я.
– Что-то у меня совсем другое представление о долинах. Долина - это ровная поверхность, равнинная река, пойменный луг, трава-мурава и плакучие ивы над водой. А здесь - рытвина на рытвине, овраг на овраге. О, вот и речка. Сухое русло. По нему когда-то бежали потоки серной кислоты.

– Почему кислоты?

– Да так. Фантазирую. Ты бы затормозил здесь.

– Скорость слишком высока. Мы же не на автомобиле. Высота - пять километров.

– Тормози, Джонни, не мучай меня. Хочу на твердь земную. Тошнит уже от космоса.

– Сейчас, сейчас. Глиссада - двадцать градусов. Высота - три километра.

– Мама моя, неужто скоро сядем?

Я сжимаю подлокотники кресла, к горлу подступает комок от волнения. Собственно, этот комок появился сразу после начала торможения, но теперь он заявил о себе во всю.

– Становлюсь на огонь, - говорит Джон через минуту.

Это означает, что наш аппарат превращается в самолет вертикальной посадки и может зависнуть над поверхностью. Лихорадочно кручу верньеры обзорного устройства в поисках ровной площадки, но на экране только нагромождения камней. Модуль зависает и начинает медленно двигаться над скалами.

– Ну?
– говорит Джон нетерпеливо.
– У тебя есть пять минут.

Но через пять минут по-прежнему сесть негде. Джон стискивает зубы и сообщает, что горючее на пределе, еще две минуты и назад нам уже не долететь. Он преувеличивает, конечно, но его можно понять - он нервничает и готов сесть на вершину скалы. Однако площадка все же находится. Джон опускает модуль с креном в десять градусов и выключает двигатель.

– Мама, - говорю я.
– Добрались.

Мы прилипаем к иллюминаторам, не обращая внимания на то, что сила тяжести сдавливает нас так, что трудно дышать. Площадка размером с небольшой дворик, чуть побольше баскетбольной, наш модуль занял ее почти всю. Кругом громоздятся скалы красно-бурого цвета, похоже, из песчаника. Небо почти черное, с едва заметным фиолетовым отливом. При посадке мы почти не подняли пыли, она быстро осела.

– Юра, - сдавленно говорит Джон.
– Поздравляю тебя.

Мы обнимаемся, похлопываем друг друга по плечам, кажется даже пускаем слезу. В эту минуту я люблю Джона и думаю о том, что никогда не сделаю прокола в тубе. Никогда! Он заслужил быть первым!

– Командир, - радостно говорит Джон, обращаясь к Энтони.
– Мы сели!

Энтони лопочет что-то радостно-сопливое, мы его не слушаем. Делаем первые фотографии поверхности, я выпускаю шест с видеокамерой, поднимаю его как можно выше, мы видим на мониторе наш обгорелый челнок, окруженный скалами. Похоже, мы стоим на песчаной подстилке из красного песка.

– Давай выйдем, а?
– вдохновенно предлагаю Джону.
– Вместе, а?

Натыкаюсь на его сразу похолодевший взгляд.

– Что ты, Юра, - он смотрит удивленно.
– А как же приказ?

Черт бы тебя побрал! Американец чертов! Приказ для него - закон, и не моги его ослушаться. Ему и в голову не придет похулиганить! Эх! Нет, дорогой, я задуманное выполню! Сидеть тебе на горшке до самого взлета!

Целые сутки сидеть и не иметь возможности выйти! Да я за эти сутки пять раз продырявлю тубу и накачаю туда пять лошадиных доз!