Чтение онлайн

В первой трети мая работы наконец закончили. Распрощались с туземцами и направились в Малаккский пролив. Кстати, именно на Никобарских островах, где Алексей Бутаков познакомился вплотную с бурной тропической растительностью, ему захотелось изучить естественные науки, стать натуралистом. Об этом он писал в письме брату Григорию. В плавании люди продолжали умирать. Жилая палуба превратилась в лазарет. Днём и ночью оттуда доносились стоны страдальцев и хрипы умирающих. Те, кто остался в строю, работали на пределе человеческих возможностей, практически без нормального сна и отдыха Приходилась делать работу и свою, и умерших или больных товарищей. Малаккский пролив — гнездо пиратов. Он и в наше-то время печально известен тем же. Приходилось быть начеку, а люди еле держались на ногах. В начале июня вернулись в Сингапур. Нужно было спасать команду, а Юнкер, похоже, вновь собрался на берег пьянствовать. Как вспоминал Алексей, их командир долгое время носил маску рубахи-парня и достаточно долго обманывал многих людей. Бутаков признавался, что и сам был среди этих «бедных дураков».

Но всему рано или поздно приходит конец. Терпение офицеров лопнуло. Отдавая должное Юнкеру, как моряку, все понимали, что ими командует откровенный негодяй. Разъярённый старший офицер без церемоний вошёл к Юнкеру в каюту для объяснений. Капитан был не из трусливого десятка, но по лицу Бутакова понял его состояние и решил не рисковать. Он безропотно достал из сундука оставшиеся деньги. На них наняли местного врача-голландца, который умел лечить от тропических болезней, а для больных сняли домик на берегу. Через месяц, когда больные немного пришли в себя, Юнкер приказал сниматься с якоря. Но люди продолжали умирать. Ослабевший после болезни матрос не удержался на мачте, когда крепили паруса, упал на палубу и разбился насмерть. Вновь вспыхнула эпидемия горячки. Но, похоже, что Юнкера это нисколько не беспокоило. Пропасть между капитаном и офицерами продолжала увеличиваться. В Авачинскую губу вошли 20 сентября, а на следующий день умер еще один матрос Всего за переход от Никобарских островов до Камчатки похоронили четырнадцать человек.

Петропавловск — это вам не Сингапур, осень здесь сменяется зимой стремительно. Нужно было как можно скорее сдать груз, принять балласт, подлечить людей и отправляться в море, пока не замёрзла бухта Но Юнкера на судне не было, он уже вовсю пользовался гостеприимством камчадалов, истосковавшихся по новым людям и вестям из России. Капитана принимали с почётом, как там всегда было принято. Он не отказывался ни от каких приглашений. Хозяева были тоже не дураки выпить — словом, дым шёл коромыслом. Пришлось обходиться без командира, к чему давно уже привыкли, поскольку практически на транспорте всем распоряжался Бута-ков. Вскоре офицеры заметили неожиданную перемену в отношении к ним начальника Камчатки капитана 2-го ранга Николая Васильевича Страннолюбского. Его приветливость и любезность сменились холодностью и отчуждённостью. Как позже выяснилось, Страннолюбский находился в Петербурге перед отправлением «Або». Он получил назначение на Камчатку. Ему предстояло добираться туда сухим путём Пользуясь представившейся возможностью, капитан 2-го ранга попросил Юнкера привезти ему в Петропавловск пианино, несколько ящиков с вином и ещё кое-какие громоздкие вещи. Для этого он дал командиру «Або» две тысячи рублей С таким же успехом эти деньги Николай Васильевич мог бы подарить первому встречному бродяге. Юнкер на радостях немедленно закатил пир, пригласил на него и Страннолюбского, который, разумеется, не подозревал, что пропиваются его же собственные деньги. Когда «Або» появился в гавани, Страннолюбский обрадовался: наконец-то увидит долгожданные вещи и вино. Велико же было его разочарование, когда Бутаков на вопрос, где пианино и остальное, с изумлением воззрился на него.

Страннолюбский забеспокоился, отыскал Юнкера, находившегося в это время в гостях у исправника, и стал выяснять, где же вещи. Тот, не моргнув глазом, заявил, что офицеры ещё в Кронштадте устроили против него что-то вроде заговора и умышленно «забыли» там пианино, деньги они украли, а вино выпили во время плавания. Можно понять реакцию Страннолюбского. Бутаков постарался ему объяснить, что это неправда, всё не так, но кошка между капитаном 2-го ранга и офицерами транспорта уже пробежала. Кого слушать, кому верить, начальник Камчатки не знал. В Петропавловске Юнкер забеспокоился. Одно дело — рассказывать басни доверчивому Страннолюбскому, а другое — отчитываться по шнуровым книгам перед въедливыми чиновниками из комиссариатского департамента Выход был только один — подделать записи. Решив, что судовой врач — самое слабое звено, он, с военной точки зрения, совершенно правильно начал атаку с него: потребовал, чтобы тот списал растраченные на кутежи деньги как якобы израсходованные на приобретение лекарств. К его изумлению и ярости, всегда тихий покладистый штаб-лекарь категорически отказался заниматься подлогом. Обозлённый сопротивлением там, где он его совершенно не ожидал встретить, капитан пригрозил, что спишет строптивца с судна и оставит на Камчатке.

Нужно заметить, что он запросто мог так поступить, оставить лекаря в Петропавловске без всяких средств существования. Однако такой номер у него не прошёл. Медик помчался жаловаться старшему офицеру, и Бутаков от имени всех офицеров твёрдо заявил, что без штаб-лекаря никто из них в море не выйдет. С того момента началось открытое противостояние капитана и офицеров, прежде всего Алексея Бутакова и Юнкера Обязанности разделились: Юнкер пьянствовал на берегу, спуская последние казённые копейки, а Бутаков готовил судно к длительному переходу. Страннолюбский, несмотря на причинённую ему обиду, помогал всем, чем мог, а главное — организовал лечение больных матросов и офицеров на целебных Паратунских ключах. Командир «Або» прибыл с берега на судно в середине ноября. На последние деньги Юнкер купил упряжку из двенадцати собак и нарты, для подарка царю. Побеспокоился он и о юколе, чтобы кормить собак в пути. Слава Богу, хоть о собаках подумал. В конце ноября бухта оказалась уже схвачена льдом Градусник давно показывал минус десять. Неделю ручными пилами пропиливали во льду канал, чтобы выйти из Петропавловской гавани в Авачинскую губу. Делать эту работу матросам приходилось, стоя по колено в ледяной воде. Наконец 24 ноября с некомплектным экипажем оставили Камчатку, и вышли в открытое море.

Наверно, если специально придумывать всякие козни и испытания для моряков «Або», то вряд ли можно додуматься до того, что им довелось пережить за время плавания. Юнкер, учитывая, что денег на покупку продовольствия и воды практически нет, решил максимально сократить обратный путь. Если обычно капитаны заходили на Гавайские острова, чтобы освежить команду, дать ей возможность отдохнуть от судна на берегу, купить свежих фруктов и овощей, чтобы уберечь людей от цинги, то командир «Або» приказал следовать курсом на Рио-де-Жанейро, не делая остановок в пути. После того как вышли из Авачинской губы, начался самый трудный этап плавания. Влажный снег огромными хлопьями налипал на снасти, рангоут, паруса, глыбами обрушивался с них на палубу. Тонкий слой льда превратил палубу в сплошной каток. Чтобы не скатиться за борт, натянули вдоль палубы леера. Днём и ночью убирали лопатами снег и скалывали лёд. На руки матросов страшно было смотреть. Когда спустились южнее, мороз и снег сменились на штормовой ветер и огромное волнение. Длилась эта пытка почти месяц. 11 декабря огромный вал вкатился с кормы на транспорт, сломал шлюпку и едва не перевернул орудие. Вода вдавила медные решётки люков, а рулевых и вахтенного офицера отбросила к бортам, чудом не смыв их за борт. Воду с палубы вычерпывали потом вёдрами. В каютах и в жилой палубе был настоящий вселенский потоп.

Постоянная сырость, невозможность высушить одежду и постель, отвратительное питание, огонь было не развести, поэтому ели сырую солонину с остатками сухарей, всё это в сочетании с тяжелейшим трудом привело к естественному результату — страшной спутнице моряков, цинге. Не было не только свежего продовольствия, но и водки, без которой на солонину противно было даже смотреть, а не то что есть. Офицеры отдали в лазарет своё продовольствие, закупленное ими для кают-компании. Сами питались наравне с матросами. Цинга тоже не обошла их стороной. Чем питался Юнкер со своими «возлюбленными», никто не знал, да и не интересовался. В те времена на кораблях было принято, чтобы капитан по очереди приглашал к себе на обед офицеров. А те в свою очередь приглашали его на обед в кают-компанию.

Капитан попытался воспользоваться этим обычаем, чтобы расколоть дружное офицерское общество. Но из его затеи ничего не вышло. Офицеры категорически отказывались от капитанского приглашения на обед, а о том, чтобы позвать его в кают-компанию, не могло быть и речи. С ним никто не разговаривал: только «есть» и руку к козырьку. Как рассказывал брату Алексей Бутаков, «общество офицеров было прекрасное, ни малейшей ссоры, раздоров в течение двухлетнего плавания». Это большая редкость в условиях физической и моральной усталости при постоянном нахождении в замкнутом пространстве, невозможности побыть одному. Юнкер попытался «по-доброму» договориться с офицерами, чтобы те подписали шнуровые книги записи расходов.

Понятно, что в них была сплошная липа Но все с негодованием отвергли его просьбу. Чтобы остановить Юнкера, офицеры «принуждены были иногда подавать рапорты на него самого, не подписывали шнуровых книг, чтобы не марать себя в самом явном воровстве, и на возвратном пути стянули-таки его в ежовые рукавицы», — писал домой Алексей Иванович Бутаков. Обогнули мыс Горн и вскоре, 9 апреля 1842 года, увидели Рио-де-Жанейро. За 137 дней прошли 14 521 милю без захода на Гавайские острова или на остров Питкерн, прославившийся в связи с бунтом на английском судне «Баунти», а в нашей стране — благодаря одной назойливой рекламе. На места, где можно было отдохнуть, запастись свежей провизией, полюбовались лишь издали. Хорошо хоть водой запаслись на Камчатке. Она давно испортилась, приобрела какой-то синеватый цвет и отвратительный запах, пили с отвращением

Три дня маневрировали на рейде Рио-де-Жанейро, не могли войти в бухту из-за шторма Это отняло последние силы у тех, кто ещё мог передвигаться. Когда вошли в гавань, из последних сил убрали паруса. К счастью для моряков, в городе оказался на месте русский посланник Сергей Григорьевич Ломоносов. Тот, побывав на судне и увидев, в каком состоянии находились матросы и офицеры, пришёл в ужас. Он немедленно выдал в долг деньги для закупки провизии, выдачи четырёхмесячного содержания команде, нанял на берегу дом под лазарет. Ломоносов передал Алексею Ивановичу похвальный отзыв о нём Фёдора Петровича Литке, что, без сомнения, было очень приятно Бутакову. И вот здесь Бутаков и его товарищи совершили, по молодости лет и неопытности, большой промах. Офицеры написали официальную жалобу управляющему морским министерством, сообщив обо всех «художествах» капитана. Передали её Ломоносову, считая, что он отправит в Петербург по адресу. Но Сергей Григорьевич, осторожный дипломат, послал письмо моряков в Министерство иностранных дел со своим сопроводительным письмом. Жалоба попала в Морское министерство уже с сопроводительным письмом, подписанным министром иностранных дел, Карлом Васильевичем Нессельроде, который сам был в юности моряком, а потому с большим интересом прочитал жалобу моряков. Эта жалоба потом морякам вышла боком. В морском ведомстве считали самым последним делом, когда выносят сор из избы. Что значит выносить сор из избы — это делать достоянием гласности неприглядные вещи в чьём-то ведомстве, а значит, доставлять неприятности большому начальству.

Виноватыми сразу стали жалобщики, а не мерзавец, погубивший столько людей. Но тогда моряки пребывали в наивной уверенности своей правоты.

Семьдесят семь дней пробыл экипаж «Або» в Рио-де-Жанейро, пока не подлечили людей. На переходе в Рио-де-Жанейро от цинги умерли ещё пять человек. И всё-таки, несмотря на всё пережитое, молодёжь оставалась молодёжью. Если в Петропавловске, едва живые после безумного плавания, пытались ухаживать за местными красотками, закутанными в меха, то в Бразилии, где дамам жарко и одеваются они очень легко, и сам Бог велел. Как-то под вечер офицеры отправились «для обозрения окрестностей и на охоту к реке Макакао». А вот дальше история становится тёмной и запутанной. Почему-то вместо охоты оказались около одного трактира, где на пыльной площадке плясали босоногие негры. Из самых благородных соображений, чтобы, как было написано в объяснительной записке для Ломоносова, «оживить пляску, взяли несколько водки». Судя по всему, водки оказалось столько, что пляску негров сочли недостаточно оживлённой. Решили, чтобы исправить положение, заменить собой кавалеров чернокожих чаровниц. Дамы, возможно, и не возражали бы, но их спутники были настроены иначе и быстро вооружились дубинами и палками.