Чтение онлайн

Маршрут проложили с заходом в Орскую крепость, место унылое, безотрадное. Таких мест в России превеликое множество. Служили в Орске либо самые невезучие, либо те, кого отправили туда в наказание и для кого даже родина пуховых платков, Оренбург, был столицей. Вот как описывал окружающий пейзаж сосланный туда Тарас Григорьевич Шевченко: «Редко можно встретить подобную бесхарактерную местность. Плоско и плоско. Местоположение грустное, однообразное, тощие речки Урал и Орь, обнаженные серые горы и бесконечная Киргизская степь»… Отправили его туда служить солдатом. Но чувства великой гордости за то, что ему доверили в наказание за антиправительственную деятельность защищать родину на дальних рубежах, поэт и живописец не испытывал: «Все прежние мои страдания, — сообщал он в одном из писем, — в сравнении с настоящими были детские слезы. Горько, невыносимо горько». Вот тут-то и подвалило счастье ссыльному поэту и живописцу в виде появления Алексея Ивановича Бутакова. Такая же радость была и у моряка, но вовсе не потому, что он был поклонник виршей Кобзаря. Хотя, как человек, вращавшийся в литературных кругах, он вполне мог слышать о поэте.

Главное заключалось совсем в другом Алексей Иванович ещё в Оренбурге искал сообразительного человека, способного делать точные зарисовки местности, необходимые для морской съёмки берегов. Ему сообщили: есть такой человек, да к тому же ещё и настоящий живописец, окончивший Академию художеств, поэт Тарас Григорьевич Шевченко. Однако его сослали, запретив рисовать и писать. Бутаков обратился за помощью к военному губернатору, и тот взял на себя ответственность, разрешив Шевченко «срисовывать виды Аральского побережья и местных народных типов».

Следует заметить, что поставленный когда-то в советское время фильм «Тарас Шевченко» с Сергеем Бондарчуком в главной роли не имел ничего общего с реальной жизнью поэта Если с чем и сравнивать его пребывание в армии, то, пожалуй, только с военкоматовскими сборами на переподготовку «партизан», как их шутливо называли, людей, давно отслуживших действительную военную службу. Да и такие сборы показались бы Шевченко кошмаром после того, как он разгуливал, будучи солдатом, в гражданском платье, жил на частной квартире, а не в казарме, и пил водку с офицерами. Достаточно посмотреть на рисунок «Тарас Шевченко среди товарищей. 1850 г.». На рисунке уж точно изображены не солдаты и матросы, а офицеры. Вот слова приятеля Шевченко, чиновника Оренбургской пограничной комиссии Фёдора Матвеевича Лазаревского: «Доктор по профессии, М.С. Александрийский, бросив медицину, перешел на службу в Пограничную комиссию; всегда спокойный и сдержанный, он был любим и уважаем всеми обитателями Орского укрепления. Женатый на дочери богатого купца, Александрийский всегда жил открыто, и наш Кобзарь был принят у него в доме не как солдат, а как самый близкий знакомый, наравне с другими гостями. Там он, без сомнения, встречался и с батальонным, и с другими гарнизонными офицерами как гость хозяина, а не как рядовой, 191-й номер по списку… он почти никогда не носил солдатской шинели. Летом он ходил в парусиновой паре, а зимой в черном сюртуке и драповом пальто». Что касается общих условий жизни, конечно, они были крайне тяжёлыми, однако их без ропота переносили казаки, солдаты, офицеры и их жёны, не участвовавшие ни в каких нелегальных националистических организациях и ни в чём не виноватые перед Российским государством.

Просьбу Бутакова часто подают как необычайно мужественный поступок, дескать, царь лично запретил Шевченко писать и рисовать, а моряк наплевал на это запрещение. При этом забывают добавить, что в запрещении речь шла только о «пасквилях», которые запретил писать царь, к тому же Алексей Иванович получил «добро» от военного губернатора и посему ничем не рисковал. Да и мало ли что там, в столице, наприказывают, пусть даже и сам царь. Посидел бы в оренбургских степях, да в Приаралье, может, тоже махнул рукой на подобные приказы. Местное начальство так и поступило. Бутаков, по крайней мере, просил разрешения использовать способности рядового Шевченко для пользы отечеству. И если уж это считать мужеством, то как же оценить «отвагу», проявленную женой генерала Обручева, Матильдой Петровной, чей портрет по её просьбе написал Тарас Григорьевич? Ей перед царём даже оправдываться было бы нечем.

Для доставки судна в Раим потребовались сотни телег, тысячи верблюдов и лошадей. Везти предстояло не только разобранную на составные части шхуну, её оборудование, две пушки, боеприпасы, но и запас продовольствия, и ещё много чего необходимого для службы в крае, где не пойдёшь в соседний магазин и не купишь то, что нужно.

Вели с собой и скот для убоя. Специально выделенный наряд собирал в мешки высохший на солнце лошадиный и верблюжий навоз. В степи это единственно доступное топливо. Запах горящего навоза не прибавлял аппетита, но в конце путешествия к нему притерпелись, и уже не обращали внимания. Белая летняя форма офицеров и солдат быстро изменила цвет и стала серой. Воды хватало только, чтобы приготовить пищу и напоить скот. Пыли наглотались, как шахтёры. В сутки продвигались примерно по 25 вёрст. Каждый лагерь располагали с учётом возможного нападения неприятеля. Но это была не единственная неприятность: ещё больше опасались укусов ядовитых пауков и змей, прежде всего каракуртов, особенно активных летом, в период размножения. Каждый суточный переход требовал тщательной подготовки, проведения разведки, словом, скучать никому не приходилось.

В конце мая огромный обоз добрался наконец-то до Раимского укрепления. Убедившись, что никого и ничего в степи не потеряли, Бутаков распорядился приступить к сборке шхуны, которой руководил лично. В Раимском укреплении к экспедиции прикомандировали штабс-капитана Алексея Ивановича Макшеева. Ему предстояло описать берега Аральского моря. Кстати, ещё раз о трудной службе поэта Шевченко: Макшеев пригласил Тараса Григорьевича ехать с ним вместе в одной повозке, и тот не шёл, как остальные солдаты, с ружьём на плече. Поэта и художника офицеры оберегали как могли. Вот как об этом вспоминал сам Макшеев: «На первом переходе я познакомился с Т.Г. Шевченко, который, служа рядовым в Оренбургском линейном № 5 батальоне, был командирован, по просьбе лейтенанта Бутакова, в описную экспедицию Аральского моря, для снятия береговых видов. Я предложил несчастному художнику и поэту пристанище, на время похода, в своей джуламейке, и он принял мое предложение. Весь поход Шевченко сделал пешком, отдельно от роты, в штатском плохеньком пальто, так как в степи ни от кого, и от него в особенности, не требовалось соблюдения формы. Он был весел и, по-видимому, очень доволен раздольем степи и переменою своего положения. Походная обстановка его нисколько не тяготила; но, когда, после продолжительного похода, мы приходили в укрепление, где имели возможность заменять сухари и воду свежим хлебом и хорошим квасом, Тарас Григорьевич шутливо обращался к моему человеку с словами: “Дай, братец, квасу со льдом, ты знаешь, что я не так воспитан, чтобы пить голую воду”».

В разгар лета, в июле, сборку «Константина» завершили. Началась работа, ради которой затратили столько усилий. Как происходила сборка судна, упомянул в записках Макшеев: «После обеда я часто отправлялся на пристань, где Бутаков со своими матросами деятельно собирал шхуну “Константин”. Сделав поход от Каспия до Арала, матросы работали с раннего утра до позднего вечера, несмотря ни на палящий зной, ни на мириады комаров. Только купанье днем и полога ночью спасали их несколько от этих невзгод». 20 июля шхуну спустили на воду. Дадим вновь слово Макшееву: «24 июля были получены печальные известия из Оренбурга. В городе свирепствовала опустошительная холера, похитившая в течение десяти дней более четверти всего народонаселения, то есть 3000 человек из 11 000 умерли. Все письма были наполнены длинными списками умерших. Перечитывание списков производило на всех тяжелое впечатление; но вскоре оно уступило место иным чувствам и мыслям. На другой день мы прерывали всякую связь не только с Оренбургом, но и с Раимом, и отправлялись в не изведанное еще никем море, где бог весть, что еще нас ожидало».

Погрузив на шхуну всё необходимое, отправились в первое плавание. На шхуне находилось двадцать семь человек, из них четыре офицера В тесной офицерской каюте разместились семеро: Алексей Иванович Бута-ков, Макшеев, штурман Поспелов, топограф Акишев, фельдшер Истомин и два рядовых, Шевченко и Томаш Вернер, так же, как и Шевченко, отправленный служить солдатом за участие в польском революционном движении. Алексей Иванович мог бы оставить в каюте только Макшеева, а остальных отправить к команде, а он разрешил жить в ней не только младшим офицерам, но и двум ссыльным солдатам. Теснота была не единственной неприятностью на шхуне. Из воспоминаний Макшеева (Алексей Иванович о таких вещах не писал, он видел и не такое во время плавания на «Або»): «Мы терпели большой недостаток в пище и даже иногда в воде…. Не могли запастись ничем и должны были довольствоваться тою, почти совершенно испортившеюся провизиею, которая была приготовлена в Оренбурге задолго до экспедиции, хранилась, вероятно, в сыром месте и потом провезена во время сильной жары более тысячи верст. Черные сухари обратились в зеленые от плесени, в солонине завелись черви, а масло было так солоно, что с ним невозможно было есть каши, только горох, конечно, без всякой приправы, не изменял нам, но его давали всего два раза в неделю, по средам и по пятницам. Бутаков вывешивал иногда на ванту кусок солонины и, когда били рынду, закусывал им, предварительно сняв с него ножом белый слой червей и посыпав перцем тех, которые уже забрались в поры мяса; но, мне кажется, он это делал не ради гастрономической причуды или даже голода, а единственно для ободрения команды… Убогая наша трапеза принимала праздничный вид, когда кому-нибудь удавалось застрелить на берегу птицу-другую или выудить около шхуны несколько маленьких рыбок вроде сельдей, но это случалось редко и только раздражало наш аппетит».

Вода была такая же отвратительная, как и пища Несмотря на то, что по приказу Бутакова ежедневно стирали бельё и меняли два раза в день, всех участников экспедиции заедали вши. На шхуне имелись только две шлюпки, обе маленькие. Одну привезли из Оренбурга, и она от жары растрескалась так, что, как не пытались залить щели варом, она очень быстро набирала воду. Вторую далее нельзя было назвать шлюпкой — это было произведение искусства местных туземных корабелов. Когда в неё садились, каждый думал, что не вернётся из поездки. Макшеев, человек сухопутный, описывал эти поездки с ужасом: «Помню я две-три поездки, когда волны перекидывались уже за борты шлюпки или будары и когда все бледные как смерть молча гребли или отливали шапками воду; но море нас щадило, мы возвращались благополучно и при первом случае снова вверялись непостоянной стихии». Плавание длилось до 23 сентября. За это время удалось провести рекогносцировку Арала, определить широты многих точек, измерить глубины в различных направлениях и значительные по площади, обнаружить острова, о которых, как писали советские историки, не знали даже местные рыбаки.

Но, наверно, всё-таки это преувеличение. Бутаков назвал острова Царскими. Моряки выполнили съёмку самого большого острова на Аральском море, Барсакельмес. В переводе на русский язык это название означает «Кто пойдёт, не вернётся». Весёленькое местечко, ничего не скажешь. Там во время сильного ветра в глаза попадали не только пыль и песок, но и природная соль, а ветры на острове дули постоянно. Шевченко сделал наброски островного пейзажа Мы должны быть благодарны Тарасу Григорьевичу за прекрасные пейзажи, написанные им во время того плавания. Они позволяют увидеть и шхуны, и некоторые примечательные места на Аральском море. По зарисовкам художника, конечно, трудно представить себе опасную, полную лишений, жизнь в экспедиции. Жаль, не сохранились портреты его товарищей в странствиях по Аральскому морю. Ситуации бывали иногда критическими. В начале августа Бутаков оставил Макшеева и восемь матросов для исследования острова Барсакельмес, а сам на шхуне отправился к полуострову Куланды продолжать поиски залежей каменного угля. Начался шторм, который длился трое суток. У оставшихся на острове людей продовольствие было на исходе, шхуна не появлялась, и матросы стали уже говорить, что она погибла Перспектива напрашивалась ужасная. К счастью, шхуна уцелела. Из записок Макшеева: «…Когда мы свиделись с Бутаковым, он встретил меня словами: “Я вытерпел около Куланды сильнейший шторм и крепко боялся, но больше за вас, чем за себя. Если бы шхуну разбило, я бы собрал из обломков лодку и достиг бы Сырдарьи, а вы все умерли бы с голоду”. Бутаков сообщил мне также, что он отыскал на Куланды, на глубине 6-ти футов, пласт каменного угля, толщиною в один фут».

Якорные стоянки у берегов были плохие. Бедный Макшеев набрался морских впечатлений на всю оставшуюся жизнь: «Во время плавания вдоль Усть-Урта мы пытались выйти на берег три раза. В первый раз попытка наша была неудачна. 19 августа вечером шхуна стала на якорь, казалось, весьма на близком расстоянии от берега. В числе десяти человек мы сели на шлюпку с намерением осмотреть чинк, или край Усть-Урта, и взобраться на него; но, против ожидания, мы плыли около часа, а берег казался все в том же расстоянии от нас Наконец, когда мы приблизились к нему настолько, что могли отличить мелкие береговые предметы, то, к крайнему огорчению, увидели, что утесы совершенно отвесно упираются в море, и около них бушует бурун, убедясь в невозможности не только взобраться на высоты Усть-Урта, но даже пристать к берегу, мы должны были вернуться назад. Между тем дырявая шлюпка уже успела наполниться водою, ветер стал свежеть и море разыгрываться, а шхуна виднелась едва заметною точкою на горизонте. Бутаков посадил на каждое весло по два матроса, всем сидевшим в шлюпке приказал выливать из нее шапками воду, а сам, управляя рулем, рассказывал, для придания бодрости команде, забавные анекдоты. В это время было, однако, не до анекдотов; не обращая на них внимания, все предались работе. Гребцы напрягали крайние усилия, от которых могли сломаться весла, и тогда не было бы никакого шанса на спасение, потому что запасных весел мы не имели. Прочие лица, сидевшие в шлюпке, безостановочно выгребали из нее воду, но волны, перекидываясь через борт, снова подбавляли нам ее.